— Дал бы больше, да нету, скупердяй-отец сидит на сотнях тысяч, а сына держит в черном теле.
Кеша брякнул:
— Вот умрет старик, тогда враз разбогатеете…
Митя уныло произнес:
— Да он дольше меня проживет: крепкий, черт. Его оглоблей с ног не собьешь.
— Вы это всерьез? — будто бы испугался Кеша.
— Что всерьез?
— Ну, насчет этого… оглобли…
Митя сделал брезгливую гримасу:
— Ну, почему именно оглоблей… Разве других средств нет?
В тот раз они оба испуганно замолчали и разошлись. Но спустя некоторое время Митя вновь заговорил об отце: от старика житья нет. Мерзкий человек: мать в гроб загнал и теперь до него, до Мити, добирается. «Вместе нам не жить. Или он или я», — патетически произнес Митя и отвел глаза.
Впоследствии Митя часто заводил разговоры на эту тему. Ныл, жаловался на безденежье, на тяжелый характер отца, обвинял его во всевозможных грехах, сулил златые горы тому, кто избавит от злыдня. Поначалу Кеша пропускал все эти жалобы мимо ушей. Но потом призадумался.
…Шмыгая носом и часто-часто моргая, Кеша докладывал:
— Вскоре после знакомства с Шакиным я рассказал ему о речах, которые вел Лукошко. Шакин сильно обрадовался, потер руки, сказал: «Ну вот, деньги сами к нам в руки текут». Он поручил мне провести с Митей решительный разговор и уточнить сумму, которую он нам вручит после того, как… — Кеша вздрогнул и запнулся.
— После того, как отец Лукошко будет убит?
Кеша завертел головой на цыплячьей шее:
— Нет… нет… Разве я бы согласился? Ни за что! Честное слово! Мы хотели обмануть Митю. Выдурить у него деньги, а старика отпустить на все четыре стороны. Шакин сказал: при таких обстоятельствах Митя жаловаться на нас в милицию не пойдет.
— От кого и когда вы узнали, что убийство состоялось?
Кеша поник, скукожился, пот полил с него ручьем:
— В тот же самый день… 28 марта мне позвонил Шакин и сказал, что старика пришлось убрать. Он потребовал, чтобы я немедленно поставил Митю в известность о случившемся, привез его и приехал сам туда… в Казачий переулок.
— И вы…
— Нет… Я сказал, что Митю пришлю, а сам не поеду… Ни за что… Я мертвяков не переношу. Я сказал, что мы так не договаривались. Что я не хочу иметь к этому делу никакого отношения.
— А он?
— Шакин? Прикрикнул на меня, пригрозил, что убьет. Сказал: посидишь десять минут на кухне, ничего с тобой не случится.
— Вы выполнили поручение Шакина? Сообщили Мите Лукошко, что его отец убит? И присутствовали при его визите в Казачий переулок?
Иткин кивнул:
— Я позвонил в больницу, где в то время находился Митя, подозвал его и сказал: «Все кончено!» Он воскликнул: «А где доказательства?» Я ответил, как наказывал мне Шакин: «Поезжайте в Казачий переулок, в строение 13, и сами во всем убедитесь. Вас там ждут. Не забудьте захватить деньги». Он ответил: «Всей суммы при мне нет. Я же в больнице». — «Берите то, что есть. Остальные потом отдадите».
…Ознакомившись с этим местом в показаниях Иткина, Коноплев воскликнул:
— Так, значит, алиби у Лукошко-младшего липовое! Вы разве не проверяли, капитан?
Сомов побагровел:
— Проверял… Даже получил от заведующего отделением письменное подтверждение того факта, что 28 марта Дмитрий Лукошко из больницы не отлучался.
— Покажите!
Сомов порылся в бумагах:
— Вот…
— Придется мне самому съездить в больницу.
Прибыв на место, Коноплев первым делом проверил списки, согласно которым больным отпускались лекарства. И обнаружил: напротив фамилии Лукошко 28 и 29 марта стояли прочерки.
После этого со списком в руках отправился к заведующему отделением. Тот запирался недолго. Пояснил: 28 марта Митя Лукошко попросил отпустить его на денек-другой из больницы, сославшись на семейные неприятности. Попросил, чтобы это осталось между ними. Заведующий отделением согласился. «Он ведь мой друг со школьных лет», — объяснил он Коноплеву. «Дружба дружбой, а служба службой, — строго ответил ему подполковник. — Вы совершили сразу два серьезных нарушения: во-первых, нарушили больничный режим, что, как мне известно, запрещено… А во-вторых, ввели в заблуждение следственные органы. У вас будут неприятности, обещаю вам это».
И вот Мите Лукошко предъявляются: заключение графологической экспертизы, установившей, что бланк телеграммы с обозначением предполагаемого дня убийства был заполнен его рукой, признания Шакина и показания Иткина… Заявление заведующего отделением больницы о Митиной отлучке 28 и 29 марта, свидетельство официанта, опознавшего в Лукошко и Шакине тех двух посетителей, которые на другой день после убийства «сильно угощались» коньяком в ресторане аэропорта Домодедово. Официант видел, как Лукошко передавал Шакину большую пачку денег. Он же расплачивался за выпивку.