Мне удалось зазвать его к себе 28 марта. Я сказал, что говорю от имени Петра Антоновича, у которого есть для него сюрприз — редкая по красоте икона.
Мне не повезло, он явился не один, а с какой-то женщиной. Разговор в ее присутствии был, конечно, невозможен. Кроме того, Лукошко был неприятно поражен отсутствием Петра Антоновича и хотел было немедленно уйти. Мне удалось заинтересовать его иконой. Это был образ «Пресвятой Богоматери от бедственно страждущих». Он потянулся к нему с такой страстью, как будто сам был бедственно страждущим.
Я не знал, что делать, но тут женщина неожиданно сказала, что оставит нас ненадолго, ей надо в гастроном. Она сказала, что вернется через полчаса.
Разговор с Лукошко не получился. Он оказался совсем не таким человеком, за которого я его принял там, в Сибирске. Наивности, простодушия в нем не было и в помине. Помимо всего прочего, он сразу узнал меня, несмотря на то что я изменил свою внешность: наклеил бороду, отпустил волосы… От пронзительного взгляда его маленьких глаз ничто не могло укрыться. Он почуял неладное и сразу хотел, было уйти, только боязнь разминуться со своей спутницей удержала его, я это видел. Маленький, сухонький, он уселся на край дивана и замкнулся, ушел в себя.
Надо было действовать. И как можно быстрее. Я попытался припугнуть старика. Сказал, что мне известно о его грязных махинациях, посредством которых нажита коллекция, что у него много врагов и только я один могу его от них защитить. Но этот старик был тверд как кремень. Его ничем нельзя было пронять. Он закричал на меня тонким визгливым голосом, назвал проходимцем и вымогателем, сказал, что сейчас же пойдет и заявит в милицию… И в эту минуту вошла она, его спутница. Лукошко сказал ей: «Мы немедленно покидаем этот дом!» Но она захотела переложить в сумке купленные в гастрономе продукты. Не знаю, что тут нашло на меня. Гнев, отчаяние, злость… За какие-то двадцать минут я успел возненавидеть Лукошко, как самого лютого врага. Он стоял на пути к осуществлению всех моих планов. Я понял, что мне легче будет совладать с его сыном. Он ведь мямля, размазня… Я выбежал в кухню, стянул с себя рубашку, оголился до пояса, ввел себе адреналин, чтобы возбудиться, схватил с кухонного стола нож, а с подоконника отрезок свинцового кабеля и ворвался в комнату.
Они не кричали, а только смотрели на меня удивленными, широко открытыми глазами. Я стал наносить беспорядочные удары… Женщина кричала. Тогда я бросился к ней и стал душить ее руками…
Позвонил Иткину, приказал доставить сюда из больницы сына Лукошко и приехать самому. После того как они оба побывали в Казачьем переулке, я был спокоен: теперь Митя у меня в руках. Оставшись один, я сорвал со стен обои (они были забрызганы кровью), притащил из коридора брезент от спального мешка, веревки, целлофан (в него был в свое время упакован купленный мною диван), тщательно завернул трупы. Дождавшись ночи, вышел на улицу. Остановил автофургон, посулил шоферу хорошую плату, если подбросит с вещами к Крымской набережной. «Тут неподалеку, рукой подать…» — «Что это ты надумал переезжать среди ночи?» — спросил шофер. «С женой разругался… Пилит и пилит, стерва. Перееду к матери, а там видно будет». Шофер подогнал фургон к строению № 13, открыл задние дверцы. «Помочь?» — «Нет, иди в кабину. Я сам». Остановил фургон на набережной возле небольшого домика с темными окнами. «Спит ваша мать». — «Ничего, разбудим». Шофер, проникшийся симпатией ко мне, снова предложил свои услуги, чтобы выгрузить поклажу и перенести ее в дом. Я отказался. Положил мешки на тротуар, помахал водителю рукой: «Трогай. К утру будешь в своей Рязани». — «К утру вряд ли… а вот к обеду…» Автофургон скрылся в темноте. Я волоком перетащил тяжелые мешки один за другим к набережной. Связал их вместе. Перевалил через парапет. С шорохом скользнув по наклонной каменной стене, они упали под воду. Я долго всматривался в черную реку. Все в порядке, ничего не видно.
У Крымского моста поймал такси и отправился на аэродром. Оттуда позвонил Кеше Иткину и отдал необходимые распоряжения — сменить обои, отциклевать пол. Сказал: «Сделаешь — получишь две косых, не сделаешь — убью». После этого отправился в ресторан и стал дожидаться Дмитрия Лукошко. Он явился в назначенное время и привез оговоренную сумму — три тысячи рублей. Мы пообедали с коньяком, и я улетел в Сибирск. Мысль свалить вину за убийство старика на «Валеру», выдав за него Булыжного, мне подал с воли, через верного человека, Митя Лукошко. С Булыжным я знаком не был, однако видел его фотографию. Ее показывал мне Кеша Иткин после нападения Булыжного на Голубкова. Просил проучить парня. Поэтому для меня не составило труда указать на Булыжного, когда капитан Сомов предъявил для опознания несколько фотографий».