Ерохин брезгливо отодвинул признание Шакина в сторону:
— Это все мы и без него знаем… Я думаю, пора передавать дело в суд.
Коллегия по уголовным делам городского суда, рассмотрев уголовное дело Лукошко Дмитрия Семеновича, до ареста работавшего заведующим отделом объединения Системтехника, Шакина Федора Борисовича, работавшего и. о. заместителя директора Сибирского Дома ученых, Иткина Константина Леонидовича, работавшего мастером технического отдела объединения Системтехника, и Голубкова Анатолия Сидоровича, солиста вокально-инструментального ансамбля, приговорила: Лукошко и Шакина к высшей мере наказания…»
— А ведь признайся, Николай Иванович, все же тебе повезло, — проговорил Ворожеев. Он был не в себе: начальственное выражение сползло с лица, а другого он не приготовил.
— Ты это уже говорил, — усмехнулся Коноплев. Про себя подумал: «Что угодно, только не везение. Дело Лукошко далось с трудом, уж слишком незнакомой, причудливой оказалась среда, с которой пришлось столкнуться».
Голос Ворожеева вывел Коноплева из задумчивости:
— А меня вот учиться посылают. На Высшие курсы…
— Вот как?
«Отчего это получается? — подумал Коноплев. — Если работник не тянет, посылаем его учиться… А ведь от ученья, как от битья, умным сделаться нельзя. Пролетят незаметно три года. Вернется с еще одним дипломом».
— Я думаю, Николай, на мое место тебя назначат. Станешь начотделом — Сомова не обижай.
— Пустое говоришь, Аким… Во-первых, я еще не начальник отдела. А во-вторых, я вовсе не уверен, что капитан не запросится в другой отдел.
Минут через пятнадцать к Коноплеву зашел капитан Сомов.
— Разрешите обратиться? — сдвинув каблуки, официальным тоном произнес он.
— Давайте обращайтесь.
Сомов, однако, не спешил начать разговор, тяжело переступал с ноги на ногу, кровь толчками приливала к его голове. Сначала сделались кроваво-красными уши, потом — щеки и шея.
«Ну, смелее!» — Коноплев мысленно поторопил Сомова. Он ожидал этого объяснения. Капитан давно затаил против него обиду. Как ни старался Николай Иванович преодолеть возникший между ними холодок, ничего не получалось, Сомов не шел на сближение, всем своим видом подчеркивая, что их сотрудничество временное и вынужденное. Теперь, когда Ворожеев уходит, а его место, по-видимому, займет Коноплев, ничто не удерживает молодого капитана в отделе. Коноплеву известно, что Сомов присматривает себе новое место. Сделать это нетрудно, работник он неплохой, толковый, исполнительный, напористый, такого с руками оторвут.
Короче говоря, Коноплев внутренне был готов к уходу Сомова, хотя это и создавало проблемы: Тихонов на его место пока еще не тянет, придется искать другого человека…
— Слушаю, капитан, — повторил он.
— Я хочу остаться, товарищ подполковник, — выпалил Сомов.
— Остаться? — Коноплев удивился. Этого он не ожидал.
— Но к сожалению, не могу…
— Не можете? А почему?
Теперь он уже с любопытством смотрел на взволнованное лицо капитана. Тот снова переступил с ноги на ногу.
— Все подумают, что я был настроен против вас, пока начальником отдела был Ворожеев, а стоило вам стать начальником, как я переметнулся на вашу сторону.
— Но ведь это не так? Причины какие-то другие?
— Другие, товарищ подполковник. Помните, вы встали на мою защиту, когда этот подлец Шакин оговорил меня. Будто я пересчитал ему шейные позвонки… Я много думал над вашим поступком…
— Ну и что надумали, почему я встал на вашу защиту?
Сомов потупился, словно красна девица:
— Вы относитесь ко мне не настолько плохо, как мне до этого казалось.
— Тьфу ты, черт! — с досадой воскликнул Коноплев. — Значит, вы-таки ничегошеньки не поняли! При чем тут отношение? — Он прошелся по кабинету. — Вы инициативный, исполнительный, преданный делу работник. Это мне не может не нравиться. Но у вас есть черты, которые я никак не могу принять. Попробую вам объяснить, что имею в виду. Вам кажется, что ваша главная и единственная задача — задержать преступника и дать в руки следствия доказательства его вины. Это действительно главная задача. Тут я согласен. Но не единственная! Мы с вами выступаем как представители закона, а ведь закон имеет огромную нравственную силу. Эта нравственная сила должна быть присуща и нам с вами. Никакой успех в расследовании преступления не может оправдать безнравственного или неэтичного поступка с нашей стороны! Да, я был убежден, что Шакин подло клевещет на вас. Сделать то, в чем он вас обвинил, вы не способны. Но вот побудить врачей сказать неправду родственникам больного, дать неверные сведения обвиняемому или его родственникам, — это, к сожалению, вы считаете допустимым. Вам кажется, что таким образом вы действуете в интересах дела, применяете некую военную хитрость, но вы заблуждаетесь. Нам поручено огромное святое дело, и делать мы его должны исключительно чистыми руками! И еще… Хороших людей неизмеримо больше, чем плохих. А тем более, чем преступников. Поэтому ставить человека под подозрение можно только тогда, когда для этого есть очень, очень серьезные причины. Военная хитрость допустима лишь на войне, да и то только против заведомого врага.