— Вот что, Николай Иванович… Вы, следует полагать, человек мужественный. Во всяком случае, должны быть таким по роду своей службы. Так что я буду говорить с вами откровенно. Дела ваши не блестящи. Просто говоря, дрянь дело. Если сейчас не возьметесь за ум, потом поздно будет. Между нами говоря, все эти таблетки, уколы, процедуры и прочее — ерунда, бирюльки. Ничем они вам не помогут. Я вам скажу самое неприятное из того, что врач может сказать больному…
Он сделал паузу, чтобы дать Коноплеву возможность как следует поволноваться, и закончил:
— Надо решительно менять образ жизни. Коренным образом! Учтите, это потруднее, чем ежедневное глотание лекарств или даже операция. Ваши лекарства — тишина, движение, воздух, деревья, трава, птичий гомон. Поняли?
Говорил он резко, отрывисто.
Этот знаменитый кардиолог вовсе не был похож на того профессора, какого ожидал увидеть Коноплев, — сухонького старичка с седой бородкой клинышком, к месту и не к месту вставляющего «батенька мой», «голубчик» и тому подобные мягкие, успокаивающие словечки.
Рубил сплеча:
— Я не буду говорить вам: живите спокойно, не волнуйтесь. Для того чтобы жить спокойно, нужно работать не в уголовном розыске, а в планетарии. Билетером. Но вы же, наверное, не хотите билетером? Тогда делайте то, что я вам скажу!
Проводив жену в гастрольную поездку, Коноплев поселился на затерянной в лесу даче, в полном одиночестве, с глазу на глаз с природой. Конечно же «с глазу на глаз» — это, если вдуматься, преувеличение! Ни о какой дикости, первозданности природы здесь, в Подмосковье, и речи быть не может. Город давно превратил эти места в свою зеленую зону, пронизал их артериями железных и шоссейных дорог, настроил уютные платформы с четкими, издали бросающимися в глаза названиями станций, разбросал тут и там дачи и дачки — от огромных бревенчатых теремов с покатыми островерхими крышами и резными столбами, поддерживавшими легкие балконы, до маленьких, невзрачных халуп, слепленных бог знает из чего — фанерных ящиков, досок, старых дверей…
Во многих поселках — электричество, газ, водопровод, будки телефонов-автоматов, палатки, магазины, а кое-где даже кафе и рестораны.
И все же при наличии определенного воображения (а у Николая Ивановича оно имелось, он даже пописывал на досуге рассказики из жизни милиции) можно было ощутить, себя здесь, на даче, этаким Робинзоном, существование которого зависит лишь от его собственной сообразительности и ловкости…
Дачу предоставил в распоряжение Коноплева некий Борис Никифорович Заяц, историк.
Хоромы что надо! Не тесные, заставленные старой рухлядью клетушки, а просторный зал с высоким потолком из темных балок, с камином, выложенным из неотесанных камней. На каминной полке — ваза с засушенным мудреным растением и пара сверкающих бронзовых канделябров с красными свечами. Внизу — чугунные щипцы, какие-то совочки, топорики, кочерга с витой ручкой. У стен — высокие застекленные книжные шкафы. В одном из простенков висела заключенная в белую раму репродукция картины Джотто, под нею — скрипка.
По долгу своей службы Николай Иванович привык с подозрением относиться к подобным богатым дачам и их владельцам, но тут, кажется, все было чисто. Заяц — известный ученый, угрозыск не раз обращался к его услугам эксперта.
Узнав о болезни Коноплева, Борис Никифорович сделал ему предложение — пожить месяцок-другой на даче.
— Ваше пребывание на моей даче, Николай Иванович, сулит мне прямую выгоду: никто не залезет, не разворует. Вы ведь не кто-нибудь, а один из лучших инспекторов уголовного розыска! Так что это не я, а вы делаете мне одолжение. Учтите!
— Если даром, то не согласен, Борис Никифорович. Это не в моих правилах… Назовите сумму, за которую вы согласны сдать мне комнатенку в ваших хоромах.
— Ну, ежели вам так угодно… извольте. Десять рубликов. Устроит?
— Сорок, — твердо сказал Коноплев.
Заяц засмеялся, и тотчас же лицо его изменилось: живые, быстрые глаза совсем скрылись в рыжих ресницах, глубокие морщины, как волны на прибрежный песок, набежали на веснушчатый лоб, оттопырились и заходили ходуном крупные уши, покрытые рыжеватым пушком. Глядя на Бориса Никифоровича, который, прихрамывая (одна нога у него была немного короче другой), передвигался по комнате, Коноплев невольно подумал, что человеку с такой внешностью трудно совершить преступление и скрыться незамеченным: весь состоит из «особых примет».
Коноплев, смеясь, сказал об этом Борису Никифоровичу. Тот на мгновение затих, задумался.