И вот Коноплев вместе с Сомовым ехал на квартиру покойного Лукошко. Как только уселись в «Москвич», капитан тотчас же прилип к окошку, словно приезжий экскурсант, жадно всматривающийся в лицо незнакомого города, в картины его кипучей и шумной жизни. Такой повышенный интерес Сомова к тому, что происходило за стеклами машины, объяснялся очень просто — его терзала обида: по требованию прокуратуры расследование по делу об убийстве Лукошко, которое сначала было поручено ему, только что передано (и он сам вместе с ним) Коноплеву.
Что касается Николая Ивановича, то он на поведение коллеги никак не реагировал. «Ну и дуйся, раз ты такой обидчивый», — подумал он в первую минуту и больше уже не обращал на Сомова никакого внимания.
Молча они вышли из машины, молча вошли в подъезд и затем — в уютную деревянную кабину старинного лифта.
В присутствии понятых, ожидавших их на лестничной площадке, — главного инженера ЖЭКа и соседки из квартиры напротив — они открыли дверь.
— Проходите, товарищи, присаживайтесь. Работа предстоит долгая! — сказал понятым Коноплев.
Квартира была пустая, мертвая и все-таки — она говорила! На разные голоса она рассказывала о жизни тех, кто здесь жил когда-то. В глаза Коноплеву бросилось вопиющее несоответствие между заполнявшими большие комнаты роскошными, видимо, не служившими для жизни предметами коллекции и мелкими, жалкими вещами, которыми ежедневно пользовался ее владелец. Тапки со стоптанными задниками и вывороченной наверх стелькой, стоявшие в передней под вешалкой… Битая, в трещинах и выбоинах посуда на вспучившейся от воды клеенке кухонного стола… Засаленный халат, брошенный на спинку кресла… На незастеленной тахте — подушка с… рукавами. Видимо, чистой наволочки не нашлось и на подушку напялили старую рубашку. Разрыв между богатством и бедностью был столь очевиден, столь велик, что невольно наводил на мысль о ненормальности протекавшей в этих комнатах жизни.
О ненормальной жизни, увенчанной столь же ненормальной смертью.
Коноплев искал между ними связь — между жизнью и смертью, но не находил. Такое было впечатление, что дорогие старинные вещи, которые громоздились вокруг, были в заговоре с бывшим хозяином квартиры и за долгие годы совместного существования научились у него умению хранить тайны.
— Скажите, Сомов, как вы себя чувствуете в этой квартире… среди этой роскоши?
Тот пожал плечами:
— Как чувствую? Нормально.
Коноплев улыбнулся.
— Нормально? А я нет. Достаньте-ка из своей красивой папки опись коллекции, почитайте вслух, если вам не трудно.
Сомов достал из папки бумаги и начал читать:
— Комодик с эмалями французской работы XVIII века, круглый столик с крышкой из оникса, горка круглая, первая четверть XIX века, диван красного дерева, первая треть XIX века, итальянец с итальянкой, картина первой половины XIX века, портрет мадам Рекамье, начало XIX века, портрет мужчины в профиль, миниатюра на дереве, работы французского мастера, фарфоровая фигурка Амура с сердцем, ваза амфоровидная с изображением Петра Великого, Поль и Виргиния, группа из фарфора…
— У вас, товарищ, дома случайно нет группы из фарфора под названием «Поль и Виргиния»? — поинтересовался Коноплев у главного инженера ЖЭКа.
— Нету, — отвечал он.
— И у меня нет, — как бы с сожалением проговорил Николай Иванович. — А вот у Лукошко была. Между тем хозяин этой квартиры зарабатывал немногим больше, чем мы с вами… Вопрос — откуда все это взялось?
— Может быть, наследство? — неуверенно высказала предположение соседка.
— Исключено! Согласно достоверным данным, все это нажито самим Лукошко. Как нажито? Ну, прежде всего путем строжайшей скаредности, экономии, самоограничения; говорят, он отказывал себе во всем. Моя жена, которая долгие годы работала с ним в одном театре, рассказывала: последние двадцать лет Лукошко ходил в одном и том же костюме. Однажды, во время зарубежных гастролей, на приеме она обратила внимание на то, что он ничего не ест. Хотя стол был богатейший. После приема жена поинтересовалась у Лукошко, в чем причина такого воздержания. Оказывается, он ничего не ел из боязни, что за съеденное придется платить. Когда он узнал, что его воздержание было напрасным, поскольку угощение ничего не стоило, — поверите ли, слезы брызнули у него из глаз! Но на одной экономии далеко не уедешь… Ему, должно быть, приходилось хитрить, изворачиваться, чтобы покупать задешево то, что стоило дорого. Вот вы, Сомов, говорите, будто чувствуете себя среди всех этих вещей нормально… А меня оторопь берет, когда я представлю себе, с какой яростной страстью наживал Лукошко свою великолепную коллекцию…