Сомов оттаивал на глазах. Он уже был готов сорваться с места и немедленно выполнять задание. В том, что это он сделает на совесть, Коноплев не сомневался.
На другой день после работы, прежде чем отправиться домой, Николай Иванович снова завернул на старый Арбат. Ему захотелось еще раз побеседовать с соседкой Лукошко — Изольдой… Может быть, сегодня она разоткровенничается и скажет, что имела в виду, когда говорила об успехах Лукошко у «других особ»?
Однако в этот вечер встретиться с Изольдой ему было не суждено… Подходя к дому, Коноплев бросил взгляд на окна пятого этажа, где была квартира Лукошко, и вздрогнул: ему показалось, что луч фонаря изнутри скользнул по темным окнам и погас.
Коноплев рванулся вперед, взлетел на пятый этаж. Приник к двери. И не поверил своим ушам: из квартиры лилась тихая музыка. Кто-то играл на скрипке. А ведь вчера они с Сомовым, покидая квартиру, тщательно заперли ее и снова наложили печать. Она не тронута. Кто же мог там играть? Ведь не покойный же скрипач Лукошко!
Вдруг его осенило: радио! Они забыли выключить. Все понятно. А откуда взялся в квартире свет? Коноплев решил еще раз спуститься вниз и взглянуть на окна. Однако ничего подозрительного обнаружить не удалось. Должно быть, то был отсвет фар проехавшей мимо автомашины.
Он снова двинулся к подъезду. И наткнулся на Бориса Никифоровича Зайца. Вид его удивил Коноплева. Обычно одетый с иголочки, на этот раз историк облачен был в бесформенную размахайку, на голове — невзрачная кепочка.
— Что вы тут делаете? — спросил Коноплев немного резче, чем ему хотелось.
В свете фонаря, висевшего над подъездом, лицо Бориса Никифоровича выглядело бледным.
— Что я здесь делаю? — повторил он.
— Именно.
— Так же, как и вы, любуюсь на окно квартиры Лукошко.
— Я это делаю по долгу службы. А вы? И вообще, откуда вы о нем знаете?
— Видите ли, я был знаком со старым Лукошко. Я ведь тоже в некоторой степени коллекционер… И сына его знаю. Между прочим, он обладает удивительными математическими способностями. О Вольфе Мессинге помните? Так вот, он ему не уступает.
— И все-таки, что вас привело к этому дому в столь поздний час?
— А что, если я решил провести самостоятельное расследование?
— А если всерьез?
— Если всерьез, то просто шел мимо. Остановился, чтобы взглянуть на окна квартиры Лукошко. Этот человек, я имею в виду старика, был прелюбопытный тип. Он отдал свою душу вещам, они стали компонентами его жизни, полноправными участниками его деяний. Не думайте, что эти вещи неподвижны и мертвы. Нет, они способны перемещаться во времени и пространстве. Думаю, эти перемещения смогут опытному человеку многое сказать о своем хозяине и постигшей его судьбе…
«А ведь я и сам так думаю», — пронеслось в мозгу у Коноплева.
Рассуждая, Заяц взмахнул рукой, полы накидки распахнулись, обнаружился зажатый под мышкой сверток.
— Вы случаем не в баню ли собрались?
— Вы имеете в виду вот это? Нет, здесь не березовый веник. Это подарок одной женщины. Я же сказал вам, что иду из гостей. Но демонстрировать вам свое добро не буду. У вас ведь нет ордера на обыск?
— Нет, — шутливо развел руками Коноплев. — Да, кстати. Вы случайно ничего необычного не заметили, когда наблюдали за окнами квартиры Лукошко?
Неожиданно для Николая Ивановича Заяц ответил:
— Заметил. Мне показалось, там мелькнул свет. Я подумал, что это отсвет фар проезжавшей мимо автомашины… Пока.
И, прервав свою речь, круто повернулся и шмыгнул в переулок. Вскоре оттуда донесся шум заработавшего мотора «Волги».
ТЕОРИЯ БЕЛЫХ НОСКОВ
…Детство Мити прошло в мире старинных и ценных вещей. В углу просторной залы стояли павловские диван и два стула. На стене — зеркало в золоченой овальной раме (французская работа, XVIII век). Под зеркалом — комодик, относящийся к тому же времени, что и зеркало. Да мало ли что было в этой квартире, всего не перечислишь! Но вот старинного фарфора Семен Григорьевич до рождения сына не собирал… «Мать, кормящая ребенка» было его первым приобретением подобного рода. И притом превыгоднейшим!
Вслед за этой статуэткой в квартире появилось много других — подчеркнуто изящных, окрашенных в разные, но обязательно мягкие, неброские тона.
Сидя на руках у матери, двухлетний карапуз тянул пухлые пальчики к дивным игрушкам, сначала требовательно мычал, а потом стал отчетливо выкрикивать: «Дай! Дай!» Однажды мать, не выдержав, сняла с полки статуэтку (предварительно воровато оглянувшись — не видно ли Семена Григорьевича). Статуэтку, изображавшую пляшущего паяца. Фигурка была необыкновенно динамична, у паяца плясало все — ноги, руки, оранжевый помпон на голубом колпачке. При взгляде на него казалось, что вы слышите звуки задорной музыки, веселый перезвон бубна.