Митя схватил статуэтку двумя руками, счастливо смеясь, прижал к себе… Вместе с ним громко и счастливо смеялась мать, разделяя радость маленького сына и, возможно, втайне торжествуя: наконец-то она преодолела свою робость, вечный страх перед мужем, нарушила строгий запрет.
И вдруг как гром с ясного неба:
— Люба! Что это значит?! Кто позволил?!
Всем своим существом отдаваясь бурной радости сына, слушая его неразличимый, но от этого не менее сладостный лепет, мать и не слышала, как щелкнула в передней щеколда, как прошелестели по коридору быстрые и легкие шаги. Она круто повернулась на звук грозного голоса, фарфоровая фигурка выскользнула из рук мальчика, с замиранием сердца она поймала ее на лету, чуть-чуть не уронив при этом сына.
Они стояли друг против друга — оцепеневшие от ужаса, бледные… Любу била дрожь: ее малыш мог упасть, может быть, получить увечье… Семен Григорьевич, откашлявшись, прервал тяжелое молчание:
— Подумать только: статуэтка могла разбиться! Никогда больше не делай этого. Слышишь: никогда!
Спустя много лет, уже школьником, Митя шел по улице и вдруг увидел на рекламном щите афишу с огромными, неоднократно повторенными надписями: «Цирк! Цирк! Цирк!» Рядом было помещено пестрое изображение пляшущего клоуна, отдаленно напомнившее ему отцовскую фарфоровую статуэтку. В груди мальчика тотчас же возгорелся огонь неосуществленного желания: он должен обязательно попасть в цирк, и тогда этот забавный, пестро одетый человек будет плясать для него, для Мити, будет ему принадлежать. Он стремглав помчался домой, от волнения долго не мог попасть ключом в узкие прорези замков (их на двери с каждым годом становилось все больше), бросил в полутемной передней ранец под вешалку и с порога крикнул:
— Хочу в цирк! Папа, я хочу в цирк! Там клоуны!
Отец, как всегда, занимался своей коллекцией. Он был на антресолях, где размещалось самое ценное, самое дорогое. Старой бархоткой, оставшейся от истлевшего маминого халата (отец подарил его вскоре после свадьбы, и халат этот был в ее гардеробе единственной дорогой вещью, потому что возникла Коллекция и начала пожирать все свободные деньги), отец стряхивал пыль с вещей, медленными движениями рук ласкал золоченую раму овального зеркала, гладкую поверхность столика, фарфоровые фигурки. Отец медленно спустился с антресолей, подошел к сыну, поднял руку с зажатой в ней бархоткой.
— Лучше делай уроки.
Он хотел потрепать сына за ухо, но тому показалось, что отец хочет стряхнуть с него пыль.
…Кажется, в тот самый день, да, в тот самый день он написал отцу свое первое письмо. Первое из писем, не дошедших до адресата. Возмущаясь отцом, равнодушным ко всему на свете, кроме своей Коллекции, он вырвал из школьной тетради в клеточку листок и написал… Что написал? Это был бессвязный бред, в котором слова любви к отцу перемежались со словами ненависти к коллекции. Написав письмо, он скатал его в трубочку, улучив момент, когда в комнате никого не было, поднялся на антресоли, стал на цыпочки, снял с полки фарфоровую фигурку — женщина, кормящая грудью ребенка, — и, перевернув ее, затолкал внутрь фигурки свое послание отцу. После этого вернулся к себе. Сердце отчаянно билось. Он страшился, что письмо никогда не дойдет до того, кому оно адресовано, и одновременно страстно надеялся на это: мысль, что ему придется стоять перед отцом и объяснять, зачем он сделал это, ужасала его. Таким он был в детстве, таким и остался на всю жизнь — отчаянная смелость соседствовала в нем с такой же отчаянной трусостью, энергия — с бездействием, неукротимый дух — с безвольным и слабым телом, больше всего на свете любившим состояние покоя.
Впоследствии он не раз писал письма отцу и рассовывал их по ящичкам, шкатулкам, фарфоровым фигуркам. Ему доставляла удовольствие мысль, что бездушная коллекция, до сих пор отделявшая его от отца, становится как бы посредником между ними, приобретает черты одушевленности.
Отчаяние, которое время от времени холодной волной накатывало на Митю, никогда не было ни слишком глубоким, ни слишком полным. Где-то, на самом дне души, всегда таилась уверенность, что очередная неприятность, невзгода — это все не настоящее, темная полоса непременно пройдет, и над ним, Митей Лукошко, снова засияет солнце. А когда-нибудь наступит такое время, когда солнце, однажды взойдя, так и останется на небосклоне, будет светить ему и днем и ночью. Как он этого добьется, Митя точно не знал, но знал наверное — добьется, и все. Верил в свое счастье.