Как-то раз (было это давно, Митя тогда учился в девятом классе) он лежал на диване. Стояла зима, из-под входной двери дуло. Митя вдруг подумал: а хорошо было бы, если бы у него на ногах были толстые, вязанные из белой деревенской шерсти, носки. Он даже ощутил кожей их царапающее теплое прикосновение. Но все это была фантазия, таких носков, он это хорошо знал, в доме не имелось.
Мимо, шаркая отяжелевшими от отеков ногами, прошла мать. В руках у нее была бархатная тряпка. Отец требовал, чтобы она смахивала пыль с драгоценных предметов его коллекции только мягкой тряпкой, а то, не дай бог, что-нибудь поцарапает, повредит. Митя такой и запомнил мать — грузной, с прерывистым дыханием, шаркающей походкой и с неизменной бархоткой в руках.
Митя помнил мать в этом халате. Тогда она еще была молодой, красивой, и он гордился перед товарищами по классу, что у него такая мать. Но болезни одолели ее, она быстро состарилась. И теперь Митя уже не гордился ею, разговаривал с матерью не то чтобы грубо, но как-то неуважительно, будто, потеряв свою прежнюю привлекательность, она чем-то провинилась перед сыном.
Вот и сейчас Митя недовольным, капризным голосом бросил ей вслед:
— Неужели, мать, не можешь купить мне пару белых шерстяных носков?! Ноги же мерзнут…
Мать остановилась возле дивана и сказала:
— Что это ты о них вспомнил, о носках. Да я такие только в деревне видела…
Мать стояла у дивана, прижав к груди синюю тряпку а улыбаясь своим воспоминаниям. Митя догадался, что перед глазами ее ожили картины ее давней жизни в деревне, и почему-то раздражился еще больше. Он и отец были городскими, а мать деревенская — этого ничем не вытравишь, нет-нет да и проглянет: в жесте, слове, выражении лица.
— Захотела бы купить, отыскала бы, — буркнул Митя и потер одну захолодевшую ногу о другую.
— Да я тебе сейчас плед принесу, накройся, — проговорила мать, но за пледом не пошла, потому что раздался звонок в передней. Минут через пять мать вернулась в комнату, лицо у нее было растерянное, бледнее, чем обычно.
— Ну, что там еще?
Мать пожала плечами и улыбнулась жалкой улыбкой.
— Ничего не понимаю, — сказала она. — Там, сынок, какая-то тетка носки на продажу принесла — белые, из деревенской шерсти.
— Ну так что ж ты… Бери! Все бери! — обрадовался Митя.
Позднее, поразмыслив, он удивился: на протяжении многих лет, ни до этого дня, ни после, никто и никогда не являлся в их квартиру с белыми носками…
— Ты счастливый, Митя, не в меня, — говорила мать. — Видишь, стоит тебе что пожелать — и пожалуйста…
В то, что он счастливый, Митя поверил охотно и сразу. Слова же матери, что он пошел не в нее, удивили его. Вышла замуж за известного столичного музыканта, перебралась из глухой деревни в Москву, одно время даже артисткой была. Это ли не счастье? Правда, сейчас ее счастливой не назовешь. В последние годы жизнь у матери не очень-то веселая, целый день с кастрюлями на кухне да с тряпкой в комнате, ходит и нежит совсем не интересную ей коллекцию. Да еще приходится таскаться к каким-то художникам позировать, часами пребывать в неподвижности, в неудобной позе. Так сама виновата, не смогла себя поставить как следует в доме.
Нет, его, Митино, счастье более высокой пробы. Он не знает, чем прославится, утвердится в жизни, да это и неважно. Главное, он чувствует — стоит захотеть, и счастье само пойдет в руки, как пришли, сейчас эти белые носки. Почему он так думал? Что давало ему надежду и уверенность? Коллекция! С самого рождения коллекция была вокруг него, он слышал таинственный перезвон фарфора и хрусталя, видел игру света на полированном дереве, блеск и сияние золота и серебра. Ни у кого из его товарищей не было в доме коллекции, а у него была! Он давно знает, с тех пор, как помнит себя, что коллекция — это богатство, редкое сокровище. Стоит она безумно дорого. Сколько? Пятьсот тысяч? Миллион? Точно неизвестно. Но, он знает, баснословно дорого. И сознание того, что именно его семья, он сам отмечены этим богатством, давало ему силы, питало ненасытное его честолюбие. Когда учитель в школе, не удовлетворенный сбивчивым, путаным ответом Мити, сажал мальчишку на место и выводил в классном журнале плохую отметку, Митя, полыхая круглыми щеками и кривя пухлые губы, успокаивал свое уязвленное самолюбие: «Ну и ладно… Ну и пусть… Зато у нас есть коллекция. А у тебя нет ничего, кроме этого противного классного журнала и единственного костюма, который пузырится на коленях и блестит на локтях». Отец строго-настрого запретил сыну водить приятелей в дом: они могли нанести урон коллекции. Но Митя, хотя и побаивался отца, в этом его послушаться не мог, это было сильнее его… Его сотоварищи должны были видеть коллекцию, знать о ее существовании в Митином доме. Побывав у него, приятели начинали относиться к Мите не так, как раньше, по-иному. Так, во всяком случае, ему казалось.