И действительно, на первых порах жизнь давала Мите много поводов, чтобы он еще больше уверился в редком своем счастье, в необыкновенном своем везении.
В школе Митя учился неровно, пятерки сменялись двойками, нередко в дневнике появлялись тройки, за которые от отца попадало больше, чем за двойки.
— Двойка, — говорил отец, брезгливо глядя на Митю, — признак нерадивости, тройка — признак посредственности. От нерадивости избавиться можно, от посредственности — никогда! Это — клеймо, каинова печать!
Единственным предметом, который удавался Мите, была математика. Он нередко добивался успеха при решении задач, требовавших сообразительности. Но точные определения, правильное изложение своих мыслей давались ему с трудом.
Математик Тит Ерофеевич сердился на Митю:
— Вот вы, сударь мой, изволите полагаться на свою интуицию… А интуиция, надо вам сказать, орудие деликатнейшее, им надо уметь пользоваться. Да-с! Результаты, полученные при посредстве этой самой вашей интуиции, должны быть как можно скорее подтверждены рассуждением. Без них ваша интуиция, извините, яйца выеденного не стоит!
То же самое твердил Мите и отец:
— Бери пример с музыкантов — только тщательная отработка всех элементов, талантливый их синтез приводят к вдохновенному исполнению, к заслуженной победе!
Но что Митя мог с собой поделать? Все шло, как прежде. Он то восхищал Тита Ерофеевича неожиданными решениями, то раздражал своей ленью, отсутствием усидчивости.
Короче говоря, надежд на хороший аттестат, а следовательно, и на поступление в институт, у Мити было немного. Впереди маячила армия. А что дальше? Кем он будет? Чем займется? Будущее представлялось неясным, сумрачным… Но Митю не покидало ощущение (интуиция?), что в последнюю минуту кто-то придет ему на помощь и все наилучшим образом уладится.
Так оно и вышло.
Уроки литературы в десятых классах вел сам завуч Иннокентий Сергеевич. Когда-то ему удалось в одном своем ученике, тихом и замкнутом парнишке, угадать затаившийся, еще не проявивший себя, но явно наметившийся талант. С помощью своих друзей завуч помог парнишке поступить в Литературный институт. И что вы думаете? Уже первая его повесть наделала шуму, была напечатана в молодежном журнале. Иннокентий Сергеевич ходил сам не свой от радости, как будто это не его ученик, а он сам добился успеха. С тех пор завуч был одержим идеей поиска талантов. Но, увы, годы шли, а новый талант все не появлялся. Был, правда, один случай: второгодник Сысоев победил на городских соревнованиях по самбо. Но это, как говорится, Иннокентия Сергеевича не грело. Самбо он не любил.
И тут вдруг…
Как-то раз на уроке Иннокентий Сергеевич завел речь на отвлеченную, не предусмотренную программой тему, он это любил. Речь шла об одной из пьес Бернарда Шоу, которую завуч перечел накануне. Иннокентий Сергеевич коснулся того места, где герой пьесы спрашивает героиню, что дает ей силу так хорошо управлять даже трудно поддающимися управлению людьми? Героиня отвечает: «Это объясняется тем, что я в сущности отделена от всех людей». Иннокентий Сергеевич, довольно похохатывая и потирая руки, произнес:
— Парадоксальный ответ, не правда ли? Как вы понимаете этот парадокс? Кто хочет высказаться?
Меньше всего ожидал завуч, что руку вверх потянет Лукошко, пухлявый, довольно инертный парень, редко и неохотно принимавший участие в литературных диспутах.
— Ты что, Лукошко, хочешь выйти?
— Нет… Я о пьесе… О словах героини…
— Ну-ну…
— Это же теорема…
— Что?
Иннокентий Сергеевич вздернул вверх тонкие брови на удлиненном интеллигентном лице:
— Какая еще теорема? При чем тут это?
Митя объяснил: ответ героини напомнил ему математическую задачу на тему, можно ли приблизиться ко множеству точек из внешней точки так, чтобы приблизиться одновременно ко всем точкам множества?
— Ответ утвердителен, — пояснил Митя, — если внешняя точка расположена достаточно далеко от множества точек.