— А если близко? — спросил сбитый с толку Иннокентий Сергеевич.
— Если близко, то ничего не выйдет… Ибо, приближаясь к некоторым точкам, мы одновременно удаляемся от других.
— Значит, ты находишь сходство между рассуждениями героини и логикой математической задачи? — заблестев глазами, спросил завуч.
— Здесь прямое сходство! — решительно ответил Митя и уселся на место под одобрительный ропот однокашников. Кто-то из них громко, чтобы услышал учитель, произнес:
— Наш Лобачевский!
На перемене завуч заговорил о Лукошко с математиком Титом Ерофеевичем:
— Слушайте, это необыкновенно одаренный мальчик!
Тит Ерофеевич зевнул в кулак и сказал:
— Не без способностей. Но страшный лодырь.
Иннокентий Сергеевич занервничал:
— Мне кажется, вы его недооцениваете. А ведь каждый талант редкость. Его надо брать на заметку, бережно выращивать.
На этот раз Тит Ерофеевич зевнул уже открыто:
— Извините, не выспался. Засиделся за контрольной. А что касается талантов, то у меня на сей счет иное мнение… Если к таланту приложится трудолюбие, то он и сам пробьется. Без нашей с вами помощи. А если трудолюбия нет, грош ему цена. От нас с вами тут мало что зависит.
— Нет, я с вами решительно не согласен! — загорячился Иннокентий Сергеевич. — Как так можно… Наша школа уже дала миру писателя… Потом этого… как его… самбиста… Хороши бы мы были, если бы сидели сложа руки. Если вы не хотите, то я сам займусь судьбой Лукошко.
Прозвенел звонок. Тит Ерофеевич потянулся к лежавшему на столе классному журналу. Сдерживая зевок, пробормотал:
— Ваша воля, — и удалился.
Иннокентий Сергеевич принялся за дело. Он свел Митю со своим старым другом профессором университета Воздвиженским, страстным поклонником Лобачевского.
— Иннокентий сказал мне, что вас в классе прозвали Лобачевским? — при первой встрече сказал профессор Мите. — Любопытно. Что я вам скажу? Аттестат у вас так себе. Видно, ленились, откалывали разные коленца. Ведь так? Признайтесь…
Митя признался:
— Так.
— Ну вот видите. Молодость есть молодость, ей свойственны свои порывы и заблуждения. Вы знаете, что отчубучил однажды Лобачевский, будучи студентом? Оседлал корову и, превратив рога в подобие шоферской баранки, сделал несколько кругов по городскому парку.
Посмеявшись, Воздвиженский поднял указательный палец и строго сказал:
— Но это не помешало ему стать Ло-ба-чевским!
…Митя Лукошко удачно прошел собеседование по профилирующему предмету и был зачислен на механико-математический факультет.
— Да ты в рубашке родился! — узнав об успехах сына, с удивлением воскликнул отец.
— Не в рубашке, а в белых носках, — счастливо засмеялась мать. Она понимающе переглянулась с сыном.
Полетели дни и годы учебы в университете. В голубой дымке мерещилось Мите его будущее. Аспирантура. Самостоятельные исследования и открытия. Выступление с докладом на международном симпозиуме. Собственные книжки, почетные звания. И вот уже состарившийся профессор Воздвиженский передает ему, Мите Лукошко, свою кафедру, своих учеников. Нельзя сказать, что Митины мечты не имели под собой никакой почвы. Имели. Воздвиженский явно благоволил Мите. Говорил, что многого ожидает от него.
— Что вы всегда какой-то вялый, скучный? — спросил он его однажды. — Вот я в свои студенческие годы был совсем другой. Принадлежал к знаменитой Лузитании. Так назывался коллектив учеников Николая Николаевича Лузина, создателя московской математической школы. Жили мы в трудных условиях. Это были первые годы революции. Месяцами сидели на одной селедке. Я долго потом, когда времена изменились, селедку не мог есть. Одевались мы тоже как придется. И все же жили, учились весело, увлеченно! А вы? Все к вашим услугам, общество спешит удовлетворить каждую вашу потребность, каждое желание. А вы какие-то вялые, скучные. Неужели вам не знакомы страсти? Чем страсти сильнее, тем полезнее они обществу! — Он подумал и добавил: — Если, конечно, направление их не вредно.
Что-что, а страсти Мите Лукошко были знакомы.
Недавно у него завязалась интрижка с профессорской дочкой Лялей. Ляля была совсем не похожа на отца. Тот — высокий, худой, костистый, а Ляля маленького роста, круглая. Вещи на ней всегда были дорогие, но как-то не смотрелись — все не в тон, мятое, растерзанное… Здесь нет пуговицы, там расстегнулась молния.
Ляля славилась умением печь пироги. Разные — с мясом, рыбой, луком, всевозможными фруктами. С этих пирогов все и началось. Митя ел, нахваливал кулинарное искусство профессорской дочки, а ей почудилось, будто восхищение относится не только к пирогам…