— Так, значит, вы полагаете, что если бы я… ну, что-нибудь натворил этакое противозаконное, то отыскать меня не составило особого труда?
— Именно…
— Ну-ну, — Заяц казался растерянным.
— Уж не замышляете ли вы, Борис Никифорович, и в самом деле преступить закон? Если так, то не советую. Хлопотно и опасно.
Заяц очнулся от задумчивости, улыбнулся:
— Что вы, мой друг! Мы с вами относимся к числу тех людей, которые ловят, а не тех, кого ловят…
— Как, вы тоже?
— Ну конечно же! Историк, исследователь — тот же сыщик. Сколько раз по самым малозначительным уликам приходится восстанавливать картину того, что происходило тысячелетия назад!
— В самом деле?
— Вот послушайте… Однажды мне было поручено исследовать записку, найденную в ящике с останками мощей Александра Невского. Она была датирована по-славянски 189 годом, т. е. 7189 годом от сотворения мира. Надлежало установить, относится ли эта записка действительно к названной дате или это ловкая подделка.
— И с чего же вы начали?
— С анализа почерка, разумеется…
— Могу с уверенностью сказать, что ваша записка написана была полууставом, — заметил Коноплев. — Насколько мне известно, бумаги церковного содержания пишутся этим шрифтом вплоть до настоящего времени.
— Вы и это знаете? Браво! Однако по мере вытеснения полуустава из повседневного употребления даже церковные рукописи стали писаться не столь аккуратно, как прежде. Буквы сделались менее однообразны, менее ровны, строки менее прямы. И это вырождение полуустава шло так постепенно и правильно, что дает нам возможность сличить между собой достаточное число образцов с достоверными датами, по почерку определить время написания с точностью до десятилетия! Мне удалось определить, что почерк записки примерно соответствует ее дате…
— Но этим вы, конечно, не ограничились?
— Конечно, нет. Я принялся за изучение самой бумаги. К сожалению, водяных знаков, по которым, как вы знаете, легко установить время ее выделки, на записке не было. Тогда сделал с записки снимок на просвет — контактом, знаете, как печатают карточки с негатива. На фотографии отчетливо была видна сетка, на которую отливалась бумага. Ширина полосок, а также ширина расстояний между пересекающими эти полоски продольными линиями, общий вид бумажной массы, несомненно, ручной выделки — все это не оставляло сомнений, что бумага не новее XVIII века.
— Но она вполне могла быть и старше, потому что между бумагой с XVI до XVIII века существенной разницы не имеется, — заметил Коноплев. — Надо было особое внимание обратить на чернила…
— Чернила были того единственного типа, который находился в употреблении на Руси в течение нескольких веков, вплоть до нынешнего, — железно-орешковые. Так что они с одинаковым успехом могли быть использованы в любое время, — парировал Заяц. — Однако вполне можно было довольствоваться выводом, что подделка всех перечисленных выше признаков столь сложна, что ее практически можно исключить.
— Что ж, вполне логично, — сказал Коноплев. — Но на вашем месте я сделал бы еще кое-что…
Борис Никифорович самолюбиво вздернул брови:
— Я что-нибудь упустил?
— Железно-орешковые чернила, о которых вы упомянули, при некоторых условиях — отсутствии доступа воздуха, сырости, колебаний температуры (все это, насколько я понимаю, имело место в данном случае — записка-то лежала в закрытом ящике), так вот эти чернила, проникая в бумажную массу, образуют со временем вокруг букв невидимую глазом желтоватую каемку. Ее можно обнаружить посредством особого фотографического приема — цветоотделения. Вот каемку-то эту подделать невозможно!
— Следовательно…
— Следовательно, обнаружь вы ее, и у вас имелись бы все основания утверждать, что подделка этой записки совершенно исключена. По крайней мере, в последние пять лет!
Борис Никифорович, задетый за живое замечанием Коноплева, вскочил с кресла и, хромая, прошелся по кабинету. Взял себя в руки, успокоился:
— Я вижу, вы со своим опытом криминалиста можете оказаться полезным и нам, историкам…
— Ну, вряд ли, — скромно ответил Коноплев.
В тот же вечер Заяц уехал в Москву и несколько дней не появлялся. «Тактичный человек, не хочет беспокоить гостя», — подумал Коноплев. Он чувствовал себя неловко: взял и выжил человека с дачи, и с какой дачи! Да еще, кажется, обидел его своим бестактным замечанием насчет железно-орешковых чернил… Решил при очередной встрече проявить по отношению к хозяину максимум внимательности.
Заяц приехал в субботу. Был он непривычно тихим, задумчивым. Сидели в холле, не зажигая света. В камине приятно потрескивали сухие дрова, отсветы пламени скользили по лицу Бориса Никифоровича, погруженного в какие-то свои, видимо, не совсем приятные мысли.