Словно убедившись в этом, он покинул магазин так же стремительно, как и вошел. Коноплев подумал: «Вот чудила!» — и склонился над витриной, рассматривая чашки, блюдца, тарелки какой-то необыкновенной фактуры, поражавшей сочетанием тяжести и нежности, с уже угасшим, будто бы выцветшим золотом, тусклым, приглушенным. И снова услышал обрывок разговора:
— Типичный Батенин, черное с золотым, — сказала продавщица.
— В том-то и дело, что черное, — отвечал ей мужчина. — А у Батенина было исчерна-синее, кажется, что черное, но это синева. Двести лет назад воспринимали цвета иначе, и потом — время сгущает краски, вот и кажется черное…
— Уверяю вас, Павел Степанович, это Батенин.
Павел Степанович был совсем молодой человек, почти юноша. Сейчас он рассматривал сосредоточенно не фарфор, а Коноплева.
— Тоже интересуетесь Батениным, коллега? — спросил он усмехаясь. — Поповым?.. Сахаровым? Дурасовым? — молодой человек сыпал неизвестными именами, усмехаясь все более явственно и недобро.
— Да-нет же, просто хотелось посмотреть.
— Посмотреть или послушать? — уже без усмешки уточнил юноша.
«Вот еще один чудак! — подумал Коноплев. — А может быть, не чудак, а прохиндей?»
— А вам есть что скрывать?
Юноша рассмеялся:
— Ну, это у каждого найдется!
Коноплеву вдруг захотелось опять увидеть тех двух странных людей, которые все сопоставляли облака с волами, — низенького в котелке и потешно высокого, чтобы послушать их разговор, имеющий отношение не только к живописи, но и к самой жизни. Но двух этих не оказалось, их место заняла другая, не менее интересная пара. Немолодой, одетый не по-столичному, а как-то провинциально, даже по-деревенски в старый тулупчик и высокие истоптанные сапожки гражданин и вроде не подходящий для него собеседник — в легком нарядном распахнутом пальто, с оранжевой бархатной бабочкой под массивным подбородком.
— Не он, — уверял тулупчик бабочку, — он людей не умел писать, он был вроде Левитана — мастер пейзажа.
— А листва его! — мучился в сомнениях бабочка. — Мокрая листва и сияет.
— Гм, — задумался тулупчик. — Действительно, листва…
— Он! — закричал бабочка. — Уверяю вас, он!
Коноплев, любопытствуя, подошел поближе к картине, перед которой они топтались, увидел надпись «Осенний парк», неизвестный художник.
— А облака не его! — снова взбодрился тулупчик.
«Дались им эти облака!» — усмехнулся Коноплев. И поймал себя на том, что с интересом рассматривает два освещенных заходящим солнцем облака над осенним парком.
— Я вам покажу одно полотно, — пообещал бабочка, — собственноручно подписанное им, на котором точно такие же облака. В Русском музее.
— Поехали, — немедленно согласился тулупчик, — сегодня же вечером! На «Стреле»!
Странная пара подошла вплотную к картине и начала, голова к голове, рассматривать ее внимательно и пристрастно. Потом, чуть не сбив Коноплева с ног, они резко отошли в сторону.
— Ну вот, — с досадой зевнул тулупчик, — теперь уже не две, а четыре фигуры. И две явно лишние.
«Лишними» здесь, без всякого сомнения, были они — Коноплев и Тихонов.
И тогда они снова вернулись к часам. Казалось, это самое спокойное место в беспокойном магазине. Только два старичка кружили вокруг напольных часов, оба невысокие, ростом с маятник. Они молча рассматривали громоздкие, похожие на памятники, часы, трогали деревянные футляры, став на цыпочки, дышали на стекло циферблатов.
— Вот эта пара как заколдованная, — сказал наконец один из уютных старичков о часах, стоящих в центре, — вот уже шесть месяцев, как выставили, и никто не покупает.
— Думаю, если их помыть… — откликнулся второй, — и помыть с умом.
— Помыть? — удивился Тихонов. — Разве часы… моют?!
— Это такой термин… Речь идет об обновлении часов, — пояснил Коноплев.
— Я не знал, — проговорил Тихонов.
Коноплев вздохнул:
— Мы с вами, к сожалению, многого не знаем и не понимаем…
— Отойдите, пожалуйста!
Коноплев обернулся и увидел широкоплечего мужчину лет тридцати пяти, который почти в упор рассматривал его в старинный, отделанный перламутром театральный бинокль. Николай Иванович сделал шаг назад.