Широкоплечий, поминутно меняя бинокли, которые раскладывала перед ним продавщица, доставая с полки, смотрел через них в витрину и дальше куда-то. Неясно было: то ли он проверял качество биноклей, то ли выглядывал что-то интересовавшее его на улице.
— Попробуйте этот! — продавщица протянула гражданину маленький, изящный, тоже отделанный перламутром биноклик.
Тот и его наставил на улицу.
— Восемнадцатый век, — говорила девица, — немецкая оптика, французский перламутр, редкое сочетание.
Коноплев хотел было подойти поближе, но не успел сделать и шага, как широкоплечий, перевернув бинокль, уставился на него сквозь большие отдаляющие стекла.
Это была изысканно нанесенная обида. В стиле антикварного магазина. Под стать выставленным тут старинно-аристократическим вещам.
В тот век, подумал Коноплев, когда делались эти часы и бинокли, полагалось, наверное, за такую выходку вызывать обидчика на дуэль. А что можно сделать с ним сейчас? Проверить документы? Нет, не годится.
А широкоплечий, уже потеряв всякий интерес к Коноплеву, положил бинокль на прилавок, бросил девице «благодарю» и зашагал к выходу. Николай Иванович подошел к прилавку, взял маленький бинокль в руки и тоже посмотрел через витрину на улицу. Но ничего не увидел, кроме потока спешащих, по своим делам людей.
— Что вас интересует? — с холодком спросила его продавщица.
Коноплеву захотелось по-человечески объяснить ей: «Все эти люди, все, кто к вам ходит, изучают облака и циферблаты, рассматривают что-то неведомое в бинокли, — они-то меня и интересуют». Но сказать это было нельзя. И он ответил:
— Что-нибудь подешевле…
Девица неожиданно подобрела:
— Тогда бинокли не трогайте, они дорогие. Подешевле… — она подумала и критически осмотрела Коноплева: — Мужчине или женщине?
— Жене товарища на день рождения, — Коноплев кивнул, на Тихонова.
— Тогда посмотрите вот этот веер, — девушка протянула участковому нечто невесомое, прелестно-дряхлое, перистое. Тихонов взял это обеими руками, осторожно, как принимают живое существо.
— Да вы не боитесь, — кокетливо рассмеялась девушка, — разверните вот так. Обмахнитесь. Давайте покажу.
Мягким, сильным движением она легко и грациозно раскрыла веер. Он оказался громадным, как крыло тропической птицы, черное старое крыло, закрывшее от Тихонова лицо девушки. Неуловимым движением пальцев она полузакрыла его, шевельнула, и Тихонову показалось, что крыло это живое. Он посмотрел на руку девушки как на чудо.
— Старинные вещи, — улыбнулась она, закрыв веер, — имеют тайный язык, понятный лишь тем, кто общается с ними все время. Вот, например, этот веер, с его помощью можно передать множество разных мыслей.
Коноплев слушал ее рассеянно. Какая-то не ясная ему самому мысль, относящаяся то ли к вееру, то ли к часам, то ли ко всем этим вещам, к тайному их языку, начинала его тревожить, пока еще неопределенно, но настойчиво.
В управление вернулись вместе.
— Да, брат… темные мы с тобой, — с усмешкой сказал лейтенанту Коноплев. — Не можем даже подлинные облака от поддельных отличить… Впрочем, не картины должны нас интересовать, а люди. Наведывайся в магазин почаще, смотри, слушай, примечай… Может, и нападешь на что-нибудь интересное… А пока расскажи-ка мне немного о себе. Кто таков, откуда родом?
Тихонов, выпрямившись, сидел перед Коноплевым. Фуражку держал в руках, не решаясь положить ее на заваленный бумагами стол. На лбу четко выделялся красноватый след от околыша. Он немного волновался. В его биографий не было ничего интересного.
Родился на Оке, в селе, носившем название Горы. Хотя гор там, конечно, никаких не было, а были холмы, затруднявшие земледелие, но зато придававшие селу редкую живописность.
Сильнейшим детским впечатлением Сани были поездки вместе с классом в районный и областной центры для посещения музеев. От этих посещений осталось чувство какой-то большой тишины, отъединенности от повседневной жизни и ощущение немного загадочного праздника. Загадочного, потому что никто не смеялся, не веселился, не резвился, ходили на цыпочках, тихо, стараясь и дышать неслышно, и все-таки, когда выходили на улицу, а потом в мерзлом автобусе тряслись, возвращаясь в село, было такое ощущение, будто бы весь день и пели, и играли, и разговаривали, и веселились как после новогодней елки или первого катания на лыжах. И в то же время где-то в глубине души жила эта тишина.
Такое же чувство испытал он и сегодня при посещении антикварного магазина.