А как Ляля любила его! Она прямо-таки светилась, когда они были вместе. А он, Митя? Любил ли он ее? Раньше ему казалось, что нет. Уж слишком легко, без всяких усилий с его стороны, досталась ему ее любовь. И потом — милая смешная Ляля не была той женщиной, которой можно было бы гордиться. До голливудских параметров ей было далеко. Митя немного стеснялся появляться с нею на людях — в театрах, ресторанах… Ему хотелось бы, чтобы на его спутницу оглядывались. А Ляля? Что Ляля… Обычная женщина, каких много. Да еще и одета нелепо, одна вещь никак не вяжется с другой. А сделаешь замечание — обижается, на глазах выступают слезы.
И все-таки — как было бы хорошо, если бы он мог сейчас отправиться к Ляле, попробовать ее пирогов, обрушить на нее поток своих излияний — жалоб, претензий, фантазий, а потом забыться у ее теплой груди, в ее судорожных и сладких объятиях…
Но нет, этому не бывать. Он поборол внезапно нахлынувшую на него слабость. С Лялей кончено. У него есть ясная цель — Нина. Она. Только она одна.
Все же надо было чем-то заняться. И Митя, не отдавая себе отчета в том, что он опять-таки копирует отца, решил отправиться в антикварный магазин, на улицу Димитрова.
Когда-то, еще в детстве, отец прихватил Митю с собой в антикварный магазин. Он был расположен тогда в арбатском переулке. Мите показалось, что он попал в диковинное царство вещей. Каждая из них приковывала внимание, будила воображение призраками и видениями иной, далекой и непонятной жизни. Сами слова, которые вполголоса произносил отец, были старые, волнующе-сказочные:
— Бра… Канделябры… Були… Витраж… Медальон… Шкатулка… Подсвечники… Жирандоли…
Отец был здесь свой человек. К нему подходили какие-то люди, здоровались, едва коснувшись руки, и шепотом, едва слышным Мите, обменивались последними новостями. Фразу начинали с середины, как будто оставалось лишь закончить начатое ранее, во время прошлого посещения магазина.
— Слишком трехмерны для XVII века. Из собрания Тян-Шанского… Работа самого Фаберже…
Люди эти были неприятны Мите: одеты неряшливо, движения быстрые, суматошные. В их облике почудилось нечто порочное и отталкивающее. Позднее он понял: всех их объединяла страсть, вернее, не страсть, а страстишка, которой тесно было внутри этих старых и дряблых тел, и она вырывалась наружу, проявляла себя то хищным оскалом золотых зубов, то хрипотой внезапно севшего голоса, то потом, сыпью высыпавшим, на лбу, то неконтролируемыми судорожными движениями рук, подергиванием лицевых мышц. Странное дело, и отец, обычно холодный и замкнутый, закованный в броню раз и навсегда устоявшихся понятий, вдруг на глазах преобразился. Круглые, как пятачки, пятна румянца проступили на впалых, пергаментных щеках, глаза заблестели, движения стали мелкими и быстрыми.
— Па-а-п, пойдем отсюда… — Митя задыхался от терпкого запаха пыли, гнилостно-сладковатого аромата, источаемого этими старыми вещами, странным образом сохранившимися от давно ушедшего, невозвратимого времени. — Мне душно.
— Иди постой у магазина! — голос отца был резок, глаза гневно блестели, казалось, он готов прибить сына.
Митя вышел на свежий воздух. Походил по выщербленному тротуару возле деревянного флигеля, в котором ютился магазин, подкинул ногой загремевший спичечный коробок (оказывается, тот был полон), втоптал каблуком в асфальт серебристую бумажку от эскимо (тогда эскимо выпускали еще в фольге), и ему вдруг стало скучно, неинтересно. Ноги сами собой понесли его обратно, в магазин. Он должен преодолеть в себе антипатию к этому миру. Ведь именно здесь отец вылавливает одну за другой те красивые и дорогие вещицы, которые составляют их коллекцию. Коллекция эта принадлежит не только отцу, но и ему, Мите, отцовскому наследнику, и он должен, обязан досконально знать все, что имеет к ней какое-либо отношение.
…Старый магазин на Арбате снесли. Приехала какая-то диковинная машина и чугунной чушкой развалила деревянный флигель, а потом бульдозеры железными скребками сгребли горы бревен и мусора в кучи. Кучи подожгли. Все, что могло сгореть, сгорело. А магазин получил новое помещение, на улице Димитрова.
Новый магазин не понравился Мите. Приземистая бетонная коробка, прилепленная к жилому дому. На таком сооружении привычнее выглядит вывеска «Универсам» или «1000 мелочей». Митя прошелся по просторным, светлым залам, приценился к огромной медной люстре, висевшей у окна на тяжелой цепи, присвистнул: «Ого, три тысячи!» На стене в три ряда висели картины. Краски были тусклые, потемневшие от времени. Задрав головы, картинами любовались посетители — какой-то военный с серебристыми висками, плотный мужчина с портфелем под мышкой и девочка-пионерка. Митя оглянулся. А где завсегдатаи старого магазина — в помятых плащах и нечищеных ботинках, с карманами, оттопыренными пачками ассигнаций? Любому из них ничего не стоило отвалить три тысячи и кивнуть продавщице вот на такую громадину люстру: «Заверните, любезная».