Эта мысль расставила все по местам, принесла успокоение. Так надо. Чему быть, того не миновать. И когда Нина, совершая свой легкий, полубезумный танец по квартире, вдруг оказалась возле него, Митя взял ее за руку и уверенно, с силой притянул к себе, на павловский диван.
— Вы не такой, как другие… — торопливо, сбивчиво, как в бреду, говорила ему Нина. — Ненавижу красивых мужчин. Это эгоисты и себялюбцы. А вы… Мне нравится, что вы не обращаете внимания на свою внешность.
Митя усмехнулся: значит, она не заметила ни голландского костюма, ни французского галстука… А он-то, дурак, старался!
— Для таких людей, как вы, — продолжала Нина, — главное — дело, вы живете яркой внутренней жизнью. Вы остро, глубоко чувствуете…
Мите показалось, что она сама себя уговаривает. Слова, будто заклинания, срывались с ее ярко-красных, воспаленных губ.
…А через полгода она стала его женой.
СЕРДИТЫЙ ЗВОНОК
В последнее время Борис Никифорович Заяц зачастил к Коноплеву. Повод дал сам Николай Иванович. Он позвонил ему и спросил, знаком ли Борис Никифорович с историей русского коллекционирования или это лежит вне сферы его компетенции. Но вряд ли существовала какая-то область исторической науки, о которой не был бы осведомлен Борис Никифорович. Он охотно согласился просветить Коноплева, но сказал, что разговор этот — не телефонный, требует времени. Обещал заскочить на Петровку и поделиться всем, что знает.
Коноплев и сам до конца не понимал, зачем понадобился ему Борис Никифорович. У него не выходила из головы их последняя встреча на старом Арбате, у дома, где жил Лукошко. Что делал там уважаемый историк в столь неурочный час? Что за тючок прятал под полами размахайки? Данные им объяснения не удовлетворили Николая Ивановича. Но и подозревать Зайца в чем-либо противозаконном не было оснований. Так что, организуя новую встречу с историком, Коноплев следовал скорее интуиции, чем логике.
Буквально на другой день после его звонка Борис Никифорович появился на Петровке — рыжий, в конопушках, с большими оттопыренными ушами, шумный, деятельный, подвижный, несмотря на свою хромоту.
— Что-то вас заинтересовала история русских богатств? Уж не ограбили ли, не дай бог, Оружейную палату?
— Нет, не ограбили. Палата цела. Садитесь, пожалуйста, — улыбнулся Коноплев.
Но Заяц, опираясь двумя руками на свою палку, продолжал стоять перед Коноплевым, пристально вглядываясь в его лицо:
— Так чем же тогда вы сейчас занимаетесь, если не секрет?
— Секрет, в том-то и дело, что секрет, — удивляясь странному любопытству Зайца, проговорил Коноплев. — Вы наш консультант, и должны знать, что мы свои секреты хранить умеем.
— Да, да, извините, запамятовал, — Заяц громко захохотал, как показалось Коноплеву, неестественным смехом и, прислонив свою палку к столу, уселся на стул.
Они проговорили около часа. Заяц ушел, а через три дня снова появился на Петровке, хотя о повторной встрече они не уславливались.
— Вспомнил кое-какие подробности, — сказал он.
Слушая интересный рассказ Бориса Никифоровича, Коноплев мысленно отметил про себя, что консультант, судя по всему, не просто «вспомнил подробности», а порядком-таки подготовился к этому разговору, проштудировал литературу. Но не обижаться же прикажете за такое усердие на милейшего историка! Благодарить его надо, благодарить…
— Ох, уж эти русские богатства! — говорил Заяц, играя мускулами и кожей своего подвижного, будто резинового лица. — Об этих богатствах ходят легенды. А между тем именитые люди, бояре жили более чем скромно. Князь Щербатов в своем сочинении «О повреждении нравов в России» писал, например: «Не только подданные, но и государи жизнь вели самую простую: дворцы их были не обширны… Во всех комнатах стены были голы и не имелось иной мебели, кроме скамеек…» Вот примерно, как у вас здесь, — Заяц обвел рукой комнату и снова рассмеялся. — Для царя и царицы, правда, были кресла из орехового дерева, обитые сукном… Ежедневно цари обедали на олове, а серебро употреблялось лишь в торжественных случаях.
— Что это вы решили, Борис Никифорович, пропеть хвалебную песнь бережливости русских царей и бояр? — проговорил Коноплев.
— Дело вовсе не в бережливости, а в обычаях тех лет, — ответил Заяц. — Роскошь богатых бояр проявлялась… в чем бы вы думали? В конских уборах. Арчаки и седла украшались драгоценными каменьями, стремена делали иногда даже из золота, попоны шиты золотом и серебром, унизаны жемчугами. Так роскошествовали, заметьте, мужчины, которые ездили верхом. А женщины путешествовали весьма скромно, даже царицы пользовались колымагами без рессор. Но все это было еще в допетровские времена. А вот при Петре…