— Постойте, — прервал Зайца Коноплев, — а мне казалось, что Петр Первый жил довольно скромно.
— Так оно и было, — закивал головой Борис Никифорович, — сам Петр действительно был бережлив. Он, кстати, первым из государей отделил государственные богатства от своего личного состояния. Состояние это было весьма невелико. И в частной жизни Петр сообразовывался со своими доходами. После своей кончины Петр не оставил ни капиталов, ни сокровищ, лично ему принадлежавших.
— И все же, говорите вы…
— Да, и все же Петр допускал и даже поощрял в придворном кругу роскошь. Ибо видел в этом одно из необходимых условий для развития фабрик, ремесел и в особенности торговли. После Петра роскошь сделала на Руси слишком большие успехи. Так что императрица Анна Ивановна даже предприняла гонения… на слишком дорогую одежду своих придворных. На одежды налагались печати, которые обязывали хозяина донашивать ее, не делая новой.
Коноплев критически оглядел свой костюмчик с коротковатыми рукавами и отвисшими боковыми карманами, в которых он имел обыкновение носить все свои богатства — связку ключей от шкафов и сейфа, записную книжку, громыхающие пластмассовые баллончики «Сустака», мелочь и многое другое. Заяц перехватил его взгляд, раскатисто засмеялся. Кожа на его лице и лбу задвигалась, во все стороны побежали морщины и морщинки:
— Нет, не беспокойтесь, милейший Николай Иванович! На ваш костюмчик за 120 рэ никто печатей не наложит. Так что спокойненько донашивайте так, без печатей.
На самом Борисе Никифоровиче были модный рыжеватый пиджак из тончайшей натуральной кожи и темно-коричневые брюки в крупный рубчик, так же как и пиджак, заграничной выделки. На пальце, поросшем рыжеватым пухом, посверкивал перстень с крупным камнем. Нет, знания, которыми была набита голова историка, не лежали там бесполезным грузом, а верно служили своему хозяину, принося ощутимые вещественные выгоды.
Борису Никифоровичу было нетрудно расшифровать внимательный взгляд собеседника.
— Любуетесь на мои сокровища? — сказал он Коноплеву, ласково поглаживая матовую кожу своего рукава, а затем поднеся к глазам руку с перстнем. — Честно говоря, это все, что у меня есть. Как говорили древние, все свое ношу с собой. Мелочи. А вы вот послушайте-ка, какие богатства были конфискованы у впавшего в опалу сиятельного князя Меншикова! Специально для вас сделал выписку…
Заяц с треском открыл на груди клапан кармана (такая у него была наимоднейшая застежка: плотно входившие друг в друга микроскопические пластмассовые острия), извлек оттуда мелко исписанный листок.
— Чего только не оказалось в имуществе князя Меншикова! Здесь были и орденские кресты и звезды, осыпанные бриллиантом и жемчугом, бриллиантовые запонки, множество золотых табакерок, украшенных алмазами, бриллиантовые пуговицы, такие же пряжки, перстни, куски литого золота, шпаги и кортики с золотою отделкой, усыпанною бриллиантами, трости с бриллиантовыми набалдашниками, изумруды, портреты в золотых рамках, отделанных алмазами, золотые орденские цепи, белые и лазоревые яхонты, нитки жемчугов, складни с бриллиантовыми искрами, с такими же искрами пояса и головные уборы, изумрудные перья с алмазами, какие в то время носили на шляпах, золотые блюдечки с яхонтами, изумрудами, рубинами и алмазами, «персоны» Петра Великого в золотых рамках, образа в золотых ризах, унизанных бурмицкими зернами, желтые алмазы, булавки с драгоценными камнями, серьги, подвески. Кстати, судьбой какой коллекции вы сейчас изволите заниматься?
Брошенный, будто невзначай, вопрос снова неприятно задел Коноплева. Что это: невинное человеческое любопытство или желание что-то выведать?
— Вот я слушаю вас и думаю: в судьбе всех частных коллекций — больших и малых — есть нечто общее, как правило, они наживались нечестным, как мы ныне говорим, нетрудовым путем и не приносили радости ни своим владельцам, ни их близким, — не отвечая на вопрос Зайца, заметил Коноплев.
— Да, пожалуй, вы правы, — сказал Борис Никифорович, и словно тень набежала на его чело, поросшее рыжим пухом, светлые брови сошлись у переносицы, и глубокая вертикальная складка прорезала лоб. «О чем он думает? Какие мысли копошатся в этой хитроумной голове? Впрочем, это меня не касается», — остановил себя Коноплев. И поблагодарил историка за интересный разговор.