Кто же все-таки и зачем похитил с дачи скрипку? Человек-невидимка, да к тому же еще не оставляющий — в отличие от того уэллсовского человека-невидимки — следов. Да, именно он. А кто это был? «Все ясно, — сказал себе Коноплев. — Невидимкой, не оставляющим следов, был тот, чье появление среди бела дня на даче не приковало и не могло приковать ничьего внимания потому, что было естественным, обычным, не содержавшим никакого отклонения от нормы, от стереотипа, и потому никак не замаскированным. Этим человеком был хозяин дачи Борис Никифорович Заяц. Он открыто, не таясь, подъехал на своей «Волге» к дому, оставил ее на мокром шоссе, отпер дачу своим ключом, вытер ноги о половичок, снял со стены скрипку, сунул ее в саквояж, открыл на кухне окно, чтобы имитировать кражу, вышел, спокойненько сел в машину и укатил».
Почему никто и ничего не сказал сержанту Ивакину о посещении Зайцем дачи? Да потому, что тот про него не спрашивал. Его интересовало лишь: не замечен ли возле дачи кто-либо из посторонних? А разве Заяц — посторонний? Кстати, похищая собственную скрипку, Борис Никифорович ничем не рисковал. Взял свою вещь со своей дачи, оставил открытым окно на кухне. Что здесь криминального? Не доложился Коноплеву? Но почему он должен докладываться?
Коноплев вспомнил свое довольно-таки бестактное замечание, будто человеку с внешностью Бориса Никифоровича, жгуче-рыжему, хромому, с характерной игрой мускулов лица, трудно совершить преступление и остаться незамеченным. Вот Заяц и доказал, что Коноплев не прав. Хитер. Ловок и хитер.
Все это ясно и понятно. Непонятно только, как вы, Борис Никифорович, объясните такой факт: при каких обстоятельствах взятая вами с вашей дачи ваша скрипка оказалась в запечатанной угрозыском квартире, в коллекции старика Лукошко, т. е. уже после его зверского убийства?
Коноплев выпрямился в кресле, крепко сжав подлокотники. Ему бы радоваться: наконец-то напал на след, в руках появилась ниточка, потянув за которую, может быть, удастся распутать весь клубок. Но он испытывал совсем другое, тягостное чувство. Неужели в этой грязной истории как-то замешан ученый-историк Борис Никифорович?
Только-только собрался Коноплев пригласить к себе Бориса Никифоровича Зайца, а он появился в его кабинете сам, собственной персоной.
— Ну, как ваши дела с коллекцией Лукошко, Николай Иванович. Все ищете?
Коноплев искал не коллекцию, а убийцу или убийц старика Лукошко, но просвещать Зайца относительно истинного характера своих розысков он, разумеется, не стал.
— Представьте, все ищу… — отвечал он, пристально всматриваясь в лицо своего собеседника. Тот в свою очередь иронически поглядывал на Коноплева.
— Нет, милейший Николай Иванович, богатства просто так в руки не даются. Надо заклинания знать, приговоры, а вы, должно быть, не знаете.
— Где уж мне.
— Хотите, я вам расскажу, как отыскивались на Руси клады?
— Сделайте одолжение, Борис Никифорович.
Заяц поудобней уселся на стуле напротив Коноплева, закинул ногу на ногу, закурил, испросив предварительно разрешения у хозяина кабинета, и начал:
— Обогатиться, отыскав богатый клад, — что может быть заманчивее? Не надо всю жизнь вкалывать, гнуть горб, урезывать расходы, отказывать себе во всем, ловчить, хитрить, обманывать…
— Вы считаете, Борис Никифорович, что без всего этого не разбогатеть? — вставил Коноплев. На что Заяц беспечно отвечал:
— Конечно, нет. А вот с кладом — другое дело.
— Нашел — и сразу в дамки?
— Именно. — Он засмеялся, обнажив золотую коронку. — Напрасно вы, между прочим, иронизируете, Николай Иванович. На Руси обогащение за счет клада издревле считалось делом надежным — и вполне законным. Дошло до того, что к Петру Великому явился однажды какой-то серб и стал подбивать государя отыскивать клад царей — персидского Дария Кодомана и македонского Александра. По рассказам серба, клад этот находился в Венгрии и состоял из слитков золота, царских корон, золотого змия, украшенного драгоценным камнем, золотого болвана, золотого льва и других столь же интересных вещиц.