— Ну, разумеется!
…А через несколько часов в кабинете Николая Ивановича раздался звонок. Холодным, властным тоном ему было сказано, что расследование особо опасного преступления — зверского убийства гражданина Лукошко — он, Коноплев, ведет неудовлетворительно. Вместо того чтобы заняться поиском настоящих преступников, отвлекает от дела уважаемых людей, дергает их, досаждает им беспочвенными обвинениями, запутывает. Его действия будут признаны ошибочными.
Положив трубку, Коноплев долго смотрел на улицу сквозь запыленное стекло. Там, напротив, за дощатым забором кипела стройка. Рабочие в ярко-желтых касках старались зацепить крючьями, свисавшими на фалах с огромного крана, возвышавшегося над возведенными тремя этажами, металлические дужки на огромной железобетонной плите. Но крючья все соскакивали, кружились в воздухе, фалы переплетались. Рабочие, подпрыгивая, ловили крючья руками в брезентовых рукавицах… «Как следует не закрепишь — плита сорвется, может быть несчастный случай», — машинально подумал Коноплев.
…Конечно, он многое мог бы возразить, по деталям, по мелочам, человеку, который только что так строго отчитал его. Но приходится признать: он поступил опрометчиво. Натянул фалы, не закрепив перед этим как следует крючья. И вот все сорвалось. Хорошо хоть до несчастья не дошло. В следующий раз будет умнее.
И опять — в который уже раз! — Коноплев выругался в сердцах, попеняв себе за то, что выбрал такую тяжелую, такую неблагодарную профессию. А в голове у него тем временем уже вырисовывались контуры дальнейшего расследования.
— Ну и как настроение?
Следователь Ерохин пристально вглядывался в лицо Коноплева. Николай Иванович мог поклясться: в его глазах поблескивали насмешливые искорки. Правда, голос его был, как всегда, скрипучий, ровный, не окрашенный эмоциями. И все-таки эмоции, судя по всему, были не совсем чужды этому маленькому, суховатому человеку.
— Да вы все уже знаете. Получил нахлобучку от начальства. Теперь переживаю.
Коноплев по своей привычке говорил все напрямик. Следователь тоже не собирался играть в прятки.
— Знаю. Как не знать.
Кажется, он отпустил тормоза, фраза прозвучала насмешливо, почти издевательски.
— Вы не огорчайтесь, — миролюбиво произнес Ерохин. — Интуиция и меня не раз подводила. Вот за это я ее и не люблю, проклятую, не верю ей. Понимаете, не верю.
«А я верю», — хотел сказать Коноплев. Но воздержался. Момент для спора был явно неподходящий.
— С Дмитрием Лукошко насчет подмены скрипки объяснялись?
— Он пришел сам… не дожидаясь вызова. И все рассказал. Говорит, считал сыновним долгом сделать то, что не успел сделать отец, — вручить Зайцу скрипку, за которую тот давно уже отдал деньги. Он, Митя, не знал, что не имел права этого делать, что он будет введен в права наследства еще только через полгода. Думал, что уже сейчас все принадлежит ему. Кстати, утверждал, что ненавидит коллекцию. Считает, что отец погиб из-за нее.
— Я что-то не пойму: выходит, с этой черной лестницы каждый, кому не лень, может легко забраться в квартиру Лукошко?
— Я задал этот вопрос Дмитрию. Он говорит, что об этом тайном ходе было известно только двоим: отцу и ему. В их отсутствие забраться туда было невозможно: квартира поставлена на охрану, балконная дверь и окно заблокированы.
— Выходит, при осмотре Сомов с охраны квартиру снял, а, уходя, поставить снова на охрану позабыл?
— Или позабыл или решил: достаточно того, что она запечатана… Он ведь не знал про черную лестницу и пожарный балкон… Кстати, сейчас по требованию Дмитрия Лукошко дверь с черной лестницы на балкон забита. Тайный путь из варяг в греки перестал существовать.
— Одного не пойму, — сказал Ерохин. — Почему этого не сделал старый Лукошко? Ведь он так дрожал над своей коллекцией!
— Видимо, для его махинаций второй ход был необходим. Мы же не знаем, кто к нему ходил и кто через этот ход выходил…
— Ну и что вы собираетесь предпринимать по отношению к Дмитрию Лукошко?
Коноплев пожал плечами:
— Уже предпринял: сделал ему строгое внушение. На всякий случай запросил характеристику Лукошко с места работы. Аттестуется как талантливый инженер и хороший общественник… Опросы близких показали: человек он неплохой, мягкий, обходительный, но немного взбалмошный. Способен на необычные поступки… Кстати, скрипка Вильома возвращена на место.
— Так… Значит, уголовного дела против него возбуждать не будем?
— Думаю, что нет… Ведь коллекция-то действительно через два-три месяца-отойдет к нему…