Однако ее красивое лицо не выражало не то что ужаса, даже простого сожаления об утерянных вещах. «Видно, легко достались», — подумал Николай Иванович.
Коноплев встал, прошелся вдоль стен, увешанных картинами в золотых рамах, полюбовался изделиями из бронзы, выставленными на низком серванте.
— Хотя вас и почистили основательно, однако многие уникальные вещи уцелели. Если не секрет, откуда это все у вас? Вы ведь, кажется, долгие годы нигде не работаете.
Монастырская ответила вопросом:
— Как вы думаете, если бы я работала учительницей в школе, имела бы я тогда все это?
— Вряд ли.
— Вот именно. — Она облизнула пересохшие губы розовым язычком, В голосе чувствовалось напряжение. — Когда я вышла замуж, мне не было и восемнадцати… А муж был в годах. Он дал мне полную свободу действий. Что хочешь, то я делай…
— Благородный человек, — вставил Николай Иванович. — Кем он был?
— Директором комиссионного магазина. Он сильно меня любил. Если я до сих пор сохранила свою привлекательность, душевную молодость, запас сил, то этим я прежде всего обязана ему. Он потакал всем моим капризам. Если мне хотелось сегодня же вылететь на Черноморское побережье, то через несколько часов я была уже там. И не скрою, иногда попадала в объятия другого…
Она явно уходила в сторону от темы, но Коноплев решил не одергивать ее.
— Замужем вы были недолго.
— Да… Получилось так, что однажды муж застал меня врасплох. Развод. Мы с мамой уехали из Риги. Поселились в Москве.
— Но не будете же вы утверждать, что все эти богатства оставлены вам мужем в благодарность за подаренное ему яркое, но мимолетное счастье?
Монастырская с обидой посмотрела на Коноплева. Мол, я вам душу открыла, а вы не верите! Ответила вяло:
— В Одессе умер дедушка. Оставил наследство.
— Да, шесть тысяч рублей, — подтвердил Николай Иванович.
Монастырская округлила глаза:
— Так вы знаете?
— Как видите… Но не убеждайте меня, что все это — дедушкино наследство.
— У меня очень добрый папа. Когда денег нет, я лечу к нему в Ригу, покручусь возле папы пять — десять минут, и он подбрасывает мне рубликов пятьсот.
— Мне бы такого папу! — вздохнул Коноплев. — Но если я не ошибаюсь, в последний раз вы навещали его лет пять назад… Видимо, он переводил вам деньги по телеграфу?
— И это было…
— Корешки квитанций у вас, должно быть, не сохранились?
— Нет, не сохранились.
Монастырская отвернулась, как бы потеряв к разговору всякий интерес. Коноплев на мгновение почувствовал себя злодеем, жестоко обманувшим ожидания гостеприимной и миловидной хозяйки.
— Вы можете не отвечать на эти мои вопросы… Они носят, так сказать, неофициальный характер. Но поймите мое любопытство. Не работаете. А живете в роскоши. Невольно возникает вопрос: как это удается?
Монастырская повернулась в кресле, узкая юбка поползла с плотных колен, она заметила это, но не стала ее оправлять.
— Хотите откровенно?
— Разумеется!
— Делать деньги — это искусство! Тут и страсти, и вдохновение, а главное — загрузка мозговых извилин. Должно быть, поэтому мне в жизни никогда не было скучно. Конечно, слетать на пару дней в Сочи или надеть на себя ценную побрякушку — это приятно. Не скрою. Я ведь женщина. Но не это главное. Главное — ощущение того, что тебе все доступно, ты все можешь! Кстати, учтите, я никогда не преступаю границы дозволенного…
— Ой ли? — не выдержал Коноплев.
Монастырская поджала губы:
— Вы, кажется, пришли ко мне как к пострадавшей, а не как к ответчице… Или я ошибаюсь?
— Нет, не ошибаетесь, — поспешил успокоить ее Коноплев. — Как вы думаете: кто же все-таки вор?
— Это вы у меня спрашиваете?
Глаза Монастырской насмешливо блестели. «А ей не откажешь в чувстве юмора», — подумал Николай Иванович.
— Насколько я понимаю, вас интересует личность Щеголя?
— Щеголя? Кто это?
— Пустянский. Щеголь — это его кличка. Уж очень он любит всякие цацки на себя навешивать…
— Вы думаете, это был Пустянский?
Монастырская махнула белой рукой:
— Не надо со мной играть в прятки. Я все знаю, знаю, что этот дуралей оставил свою визитную карточку вон на том полированном столике. Знаю, что и он об этом знает…
— Он знает? Откуда?
— Ко мне приходила эта… его хахальница. Художница. Принесла украденный Пустянским магнитофон.
Коноплев не мог скрыть своего изумления:
— Зачем ей это понадобилось?
— Ну, ясно зачем… Этот умник сделал ей подарочек — преподнес краденый магнитофон. А потом испугался, что его милую заметут, и посоветовал вернуть мне эту штучку. Что она и сделала. Я спрашивала, где он. Она не знает.