— Но почему же вы не сообщили нам об этом?
— Сейчас сообщаю… — Монастырская откинулась на спинку кресла и устало прикрыла веки, подкрашенные чем-то зеленым. Юбка безудержно поползла вверх, мелькнули белые кружева.
Коноплев понял, что пора прощаться.
— Последний вопрос. Скажите, этот Пустянский… Если, конечно, это был он…
— Он, он! Кому же еще! Дешевый фраер!
— Он угрожал вашей маме? Был с нею груб?
— Да нет, что вы! Этот дурень разыгрывает из себя джентльмена. Кстати, Джентльмен — это вторая его кличка. Вы знаете, что приключилось, когда он чистил квартиру Хаскина? — Монастырская оживилась. — Он вошел к ювелиру Хаскину под видом слесаря из ЖЭКа и уложил его ничком на ковер. А у старика в заднем кармане брюк была пачка денег — полторы тысячи. Он лежит и тревожится, как бы Пустянский их не заметил. И вот что придумал. Говорит: «Молодой человек! У меня кровь прилила к голове. Боюсь, не было бы инсульта. Вы не могли бы посадить меня на стул и дать воды?» Пустянский клюнул на эту хохму: «С моим удовольствием! Если вы пообещаете вести себя тихо». Тот: «Обещаю!» Говорят, что, когда Пустянский потом узнал, как Хаскин надул его с этими деньгами, с ним самим чуть удар не приключился!
— Значит, вы считаете, что он вряд ли решился бы на убийство!
Монастырская всплеснула руками:
— Да что вы! Эти люди любят хорошо пожить. Зачем им вешать на себя убийство! А тут, даже в случае неудачи, отсидят несколько лет, выйдут и снова за старое. — На ее лице появилось жалобное выражение. — Вы не знаете, почему им дают такие малые сроки?
— Ну, не такие уж и малые, — сказал Коноплев и поднялся с кресла.
— Может быть, хотите коньяку?
— Покорно благодарю. Кстати, табакерки у вас не пропадали? А то мы нашли одну, довольно ценная вещица.
— Нет, табакерок у меня не было. Мелочью не интересуюсь.
— Понятно.
Он вновь прошелся по просторным, богато и безвкусно обставленным комнатам.
— Какая хорошенькая статуэтка… Какой век? Чья работа?
Коноплев вел себя, как заправский коллекционер.
Монастырская равнодушно пожала плечами:
— Не знаю… Но вещь, ценная. Триста рубликов отвалила.
— А здесь что изображено? — Николай Иванович стоял у потемневшего от времени, почти черного полотна, на котором группа полуголых людей в живописных позах расположилась среди развалин.
— Что-то из римской истории… Между прочим, говорят, подлинник. Тысяча пятьсот.
Она была совершенно невежественна. Ее интересовала только материальная стоимость сокровищ, стоимость в рублях. «А может быть, они все такие — нынешние любители антиквариата? — подумал Николай Иванович. — Оголтелые мещане, осатаневшие от жажды приобретательства? Жулики, рыскающие по жизни в стремлении найти выгодное помещение нечестно нажитым капиталам? Да и откуда взяться этим «честным» полумиллионным коллекциям?»
Сам того не замечая, Николай Иванович повторял слова следователя Ерохина, определявшего ситуации с ограблениями коллекционеров предельно просто; «Вор у вора дубинку украл».
Следующим в списке Коноплева значился некий профессор Александровский. Недавно его тоже обокрали. Часть похищенного удалось вернуть (вещи обнаружили у скупщиков краденого), однако преступников поймать не удалось.
Не успел Николай Иванович переступить порог, как его внимание привлекла громадная клетка с птицами. Затем — два мраморных бюста: Бонапарта Кановы и Сократа — XVII век. Стояла пара петровских стульев, книжный шкаф карельской березы. В гостиной — комод-ампир розового дерева, восточный стол с инкрустациями, на нем — чеканный персидский кувшин, русский ларец XVII века с инкрустациями из кости. На стенах — картины: большой античный пейзаж Матвеева (гуашь) и прекрасный венецианский вид, напоминавший полотна Каналетто. В кабинете — настоящий хаос, картины сплошь покрывали стены, стояли на полу. Остальные комнаты были сравнительно пусты.
— Понимаете, мне нужно всегда иметь все свои любимые вещи под руками, — объяснил Коноплеву хозяин квартиры профессор геологии Александровский. Он был в холщовой толстовке, придававшей ему вид человека «из прошлого века». Это впечатление усугубляли космы седых волос, составлявших единое целое с седыми усами и бородой. Нос у Александровского тонкий, с горбинкой, ноздри красиво очерченные, нервные.
— Коллекция — моя жизнь, — говорит он, и ноздри его раздуваются.
— А что вы коллекционируете?