— Все! Картины, книги, монеты, фарфор…
— Я, например, никогда не понимал людей, которые собирают монеты, — говорит Коноплев. — Какое-то бездумное дело!
Александровский оживляется. Ему возражают, значит, есть повод высказать свои мысли!
— Вы правы — совершенно бездумное! — довольно смеется он. И его пушистые белые усы колышутся. — Отчего нумизматика пробуждает столько мыслей? Именно своей бездумностью. Механизм занятий отстраняет душевную боль, душа отдыхает, и мысль расправляет крылья и летит…
Он взмахивает руками, широкие белые полотняные рукава раздуваются, словно крылья.
— А коллекционирование книг? — снова вызывает его на спор Николай Иванович. — Мы обращаемся с ними бережно до педантизма, аккуратно до нелепости, загромождаем квартиры шкафами и полками, возводим баррикады из книг. Разве не грех — превратить книгу — это воплощение человеческой мысли — в предмет коллекционирования? Заставлять ее мертвым грузом лежать на полках…
Седые брови вздрагивают и выгибаются дугой. Александровский приятно удивлен: этот гость оказался довольно интересным человеком.
— Я вашу мысль понимаю… Ни в одном деле, в том числе и в коллекционировании, нельзя доходить до крайности, до абсурда. Был такой старый коллекционер Розанов. Так он писал: «Книгу нужно уметь находить; ее надо отыскивать и, найдя, беречь, хранить!» Он утверждал, что книг не надо давать читать, книга, которую давали читать, — развратница, которая нечто потеряла от духа своего, от невинности и чистоты своей… Вот как! Он доходил до утверждения, что публичные библиотеки — это все равно, что публичные дома. Глупость, конечно. Кстати, знаете, что стало с его собственной библиотекой? Он пожертвовал ее какому-то провинциальному учреждению, там не было порядка, и книги Розанова пошли по рукам.
— Надо ли жалеть об этом? — сказал Николай Иванович. — Книги вернулись к людям, для которых и были написаны.
— Да, вы правы…
Неожиданно Александровский загрустил, должно быть, задумался о судьбе своей коллекции.
Коноплев направил разговор в иное русло:
— Скажите, а вы не знали случайно такого коллекционера — Лукошко? Лукошко Семей Григорьевич.
Александровский нахмурился:
— Он погиб такой ужасной смертью! Несчастный… Близки мы с ним не были. Несколько раз он бывал у меня дома… Что-то предлагал, к чему-то приценивался.
— Я слышал, что продажа антикварных вещей с рук запрещена, — заметил Коноплев.
— Но это, извините, чепуха! — загорячился Александровский. — А как тогда прикажете пополнять коллекции?
Николай Иванович пожал плечами:
— Покупать можно в антикварных магазинах. Продавать и комиссионкам и музеям…
— Да вы знаете, какие там цены? В музее дадут 15—20 рублей, а продашь с рук — получишь в десять раз больше!
— Но ведь это спекуляция.
— А что прикажете делать?
— Да это я у вас хотел спросить, что делать?
— Спрашиваете — я отвечу. Надо ре-а-ги-ро-вать!
— Что, что?
— Я говорю — реагировать на реальные факты жизни! За последние десять лет антикварные вещи подскочили в цене в пятнадцать — двадцать раз. Почему? Я не экономист, но думаю, дело в поднявшемся уровне жизни. У людей появились деньги… А вместе с ними и возможность покупать красивые вещи. А вот реализовать эти возможности не так-то просто. Коллекционирование отмирает. Я — старый человек и помню другие времена… С какой любовью собирались коллекции прошлого! С каким трепетом входил коллекционер в лавочку знакомого антиквария! Как любовался вещью! Как волновался, сидя в первом ряду в аукционном зале, когда черед доходил до вещи, столь ему близкой, столь необходимой для пополнения коллекции. И страсти разгорались, каждая вещица прежних коллекций имела свою историю, была связана с рядом воспоминаний, и это придавало ей особую цену. Аукционы помогали выявить подлинную стоимость вещи!
— Вы имеете в виду дореволюционные годы? — уточнил Коноплев.
Седые брови сошлись на переносице:
— Уж не принимаете ли вы меня, товарищ Коноплев, за ретрограда? Упаси боже! Если хотите знать мое мнение: русское коллекционирование замерло еще за несколько лет до революции. Нельзя сказать, что совсем прекратилось. Разные люди еще покупали разные вещи. Затрачивались усилия, продолжались хитрости и денежные потуги. Но дело останавливалось. Коллекции в основном сложились. Новые собиратели не появлялись. К этому времени коллекции существовали как бы отдельно от коллекционеров. Живая связь между ними прекратилась. Поэтому отделение собственника от коллекций, которое произвела революция, было не чем иным, как оформлением естественного, уже завершившегося процесса! Крупные частные собрания сделались государственными, средние были взяты на учет, за мелкими учредили надзор. Этим актом коллекции как бы защитили — против коллекционеров!