— Вы наделяете коллекции живыми свойствами, — вставил Коноплев. — Так, должно быть, поступают все страстные коллекционеры… И вы…
— Страстный, да… Но не сумасшедший.
— А что, среди коллекционеров встречаются и сумасшедшие?
— А вам разве не известно, что великий Бальзак сказал: «Пристрастие к коллекционированию — первая ступень умственного расстройства»? Для такой крайней точки зрения есть некоторые основания. Я вам расскажу одну старую историю… Это было еще до революции. Однажды некто Васильев, делавший первые шаги на ниве собирательства, приобрел у какой-то монахини две миниатюры и потемневший холст с изображением старого еврея. Монахиня говорила, что портрет еврея — кисти Рембрандта. Однако знатоки сочли полотно хорошей старой копией.
Однажды к Васильеву зашел известный собиратель П. В. Деларов. Замечает портрет и начинает пристально в него всматриваться. Заинтересовался. На вопрос о цене Васильев ответил: «Тысяч десять!» И, как он потом рассказывал, сам испугался назначенной цифры. «Десять не десять, — ответил Деларов, — а три дам, и мариинская моя».
Последняя фраза означала, что помимо платы Деларов угощал продавца в известном трактире — Мариинском, в Апраксином дворе, где собирались апраксинцы-антиквары и где Деларов нередко «обмывал» свои удачные приобретения.
Вскоре Деларов отвез портрет в Амстердам, где видные авторитеты Запада единодушно признали в нем кисть великого ван Рейна. В итоге Деларов продал портрет американскому миллионеру Моргану за 125 тысяч! Финал этой истории оказался трагическим: Васильев, узнав, какое богатство уплыло из его рук, сошел с ума. Вот как…
— А Лукошко, он тоже был немного того… сумасшедшим?
— Сумасшедший, говорите вы? Вряд ли… Но черты одержимости в нем были. Казалось: вне коллекции для него нет жизни. Ничего нет — ни семьи, ни общества, ни музыки. А ведь он был музыкантом! Одно время мы с ним часто виделись, но потом наши отношения прервались.
— Когда это случилось?
Александровский наморщил лоб:
— Несколько месяцев назад. Вскоре после того, как меня обчистили.
— Вас обокрали? — Коноплев покривил душой, делая вид, что не знает об этом печальном факте. — Много взяли?
Александровский пожал плечами:
— Не так уж много… Но, слава богу, мое собрание минералов осталось нетронутым. Взяли немного, — повторил он. — Но вот что странно: они вели себя так, словно досконально знали, где что лежит, знали мои привычки и уклад моей жизни.
— Вы хотите сказать, что кто-то «навел» их на вашу квартиру?
— Я говорил работнику угрозыска о своих подозрениях. Но он должным образом не прореагировал. Правда, часть вещей мне потом вернули. Не знаю, как это удалось: ведь грабителей так и не нашли.
— Спасибо, профессор. От вас я узнал много поучительного.
— Рад быть вам полезным. Если что понадобится, милости прошу.
Уже стоя в дверях, Коноплев по инерции задал Александровскому свой обычный вопрос:
— Скажите, среди похищенных у вас вещей случайно не было табакерки?
— Табакерки? А почему вы об этом спросили? — на лице Александровского — удивление.
— Мне на днях предлагали одну вещицу… за подозрительно малую цену… Я почему-то подумал: уж не краденая ли… И отказался.
Александровский ответил:
— Любопытно… У меня действительно похищена табакерка. С изображением Наполеона. Это было первое изображение императора на табакерках русской выделки.
Коноплев прошелся по своей квартире со странным ощущением, будто он не дома, а в гостях. Вещи, давно ставшие привычными, а потому и незаметными, безгласными, словно вновь обрели свое «я» и заговорили со своим хозяином. А может, это он заговорил с ними? Скорее всего, так. Николай Иванович был недоволен ими, сегодня они раздражали его — своим видом, разномастностью, случайностью своего появления в этой квартире, наконец. Вот хотя бы эта керамическая пластинка с изображением петуха, которую когда-то привез из Праги. Ей и новой цена была пятак в базарный день, а сейчас!.. Однажды непрочно вбитый Коноплевым гвоздь выпал, пластинка разлетелась на две части. Он подобрал ее, склеил БФ и еще гордился своей работой: шов почти незаметен! Какое там незаметен! Он бросается в глаза, этот уродливый шрам.
Коноплев снял пластинку со стены, прошел в кухню и сунул ее за плиту.