— Есть, — сказал Коноплев и вышел из кабинета. Он был доволен. Хотя Ерохин и назвал рассуждения насчет табакерки фантазиями, однако не запретил ему тратить время на разработку этой версии.
ПЛОДЫ ЛЕГКОМЫСЛИЯ
В свое время Мите Лукошко крепко запали в душу слова жены: Булыжный не похож на других. «Ерунда, — думал он. — Знаю я этих бессребреников! Им чего надо — отхватить кусок побольше да пожирней. И тогда они быстро хвост подожмут». Ему хотелось доказать Нине, что Иван Булыжный именно такой, что вся его хваленая принципиальность — от чувства обделенности, от сознания собственного бессилия в борьбе за жизненные блага.
По зрелом размышлении, однако, решил: с Булыжным отношения не обострять. Что, собственно говоря, случилось в этом самом Вычислительном центре? Ничего! Просто мужик тоже захотел обратить на себя внимание начальства. Это, в конце концов, его право. Надо с ним поделиться. Может быть, возложить на него ответственность за этот самый… домашинный этап? Пусть себе разрабатывает меры по унификации документации для АСУ. Не без злорадства подумал: «Сам кашу заварил, сам и расхлебывай. Посмотрим, голубчик, как ты справишься с такой громадой, не свернешь ли себе шею». В размышлениях Мити имелось определенное противоречие: с одной стороны, ему страстно хотелось, чтобы Булыжный завалил дело, которое он собирался ему поручить, с другой — никто, кроме Лукошко, не был более заинтересован в конечном удачном исходе этого самого дела, потому что от этого в немалой, а может быть, и в решающей степени зависел успех всего проекта в целом. Таков был Митя: зачастую он сам себя не понимал.
Предложение Лукошко обрадовало Булыжного. Ведь не кто иной, как он сам в свое время озадачил куратора проблемой разработки унифицированной документации для АСУ. И теперь, хочешь не хочешь, в какой-то степени — и немалой! — нес ответственность за эту самую документацию. Конечно, легко было свалить вину за продолжающееся топтание на месте на Лукошко, но, во-первых, не в характере Булыжного — валить на кого-то вину, а во-вторых, его самого увлек этот самый «домашинный этап». Почитал кое-какую литературу, и отечественную и зарубежную, и теперь имел в голове несколько любопытных идеек, которые неплохо было бы запустить в работу. Но без Лукошко сделать это никак нельзя. Следовательно, хочешь не хочешь, а надо идти к этому «наполеончику местного разлива», как называл про себя его Булыжный, и налаживать с ним деловые отношения.
Булыжный, мрачный и хмурый, что никак не соответствовало поставленной им перед собой задаче, явился на очередное отдельское совещание раньше срока — ему хотелось потолковать с Лукошко о своих планах. А тут вдруг Нюша объявляет: «Совещания не будет, перенесено!»
— А где начальничек-то?
— Они сказали, что сегодня дома работают. Бумагу какую-то надо писать.
— Дома, говоришь?
Булыжный задумался. Ему вдруг пришло в голову, что, пожалуй, это лучше всего — нагрянуть к Лукошко домой и там, в неофициальной обстановке, объясниться начистоту, постараться отъединить неважнецкие Личные отношения от служебных, договориться о ближайших шагах… Он взял у Нюши домашний адрес Лукошко и, больше не раздумывая, махнул на старый Арбат.
…Однако Митя вовсе не собирался работать дома. В этот день он вообще нигде не мог работать — ни дома, ни в учреждении. Неприятное событие совершенно выбило его из колеи. Подумать только! Ляля решила оставить ребенка. Да она с ума сошла!
И как это взбрело ему в голову — после долгого перерыва отыскать в старой записной книжке Лялин телефон и позвонить? Он и сам не знал, зачем это сделал. Может быть, после очередной ссоры с Ниной, обиженный ее холодным равнодушием, он вдруг почувствовал потребность еще раз ощутить свою безграничную власть над человеческим существом? А может, ему захотелось удивить Лялю своим новым обличьем, обличьем человека счастливого и преуспевающего? Как бы там ни было, однажды в отсутствие отца он зазвал ее в квартиру на Арбате, хотел было завести долгий и умный разговор, а вместо этого — безумный вихрь, ослепление. Он не мог оторваться от Ляли, вновь и вновь заключал ее в свои объятия. На этот раз она показалась ему искушенной и смелой, такой он ее еще не знал. Неожиданно для себя испытал укол ревности: «Откуда это у тебя? Кто научил?» Она рассмеялась: «Разве этому надо учиться? Просто я люблю тебя!» — и закрыла ему рот своими пухлыми влажными губами.
Митя так увлекся, что прозевал приход отца. Услышав звук хлопнувшей двери, натянул халат, вышел в переднюю: