Сержант еще раз взглянул на часы.
Поздно! Как раз в эту минуту электричка подходила к платформе пригородных поездов Киевского вокзала, и женщина с ребенком (если, конечно, она еще в тамбуре поезда не сменила своего обличил) сошла на перрон и бесследно растаяла в многомиллионном городе.
Пока энергичный сержант метался по дачному поселку, осуществляя казавшиеся ему необходимыми «розыскные мероприятия», подполковник Коноплев находился в странном бездействии. Порывшись в письменном столе хозяина, он извлек оттуда пеструю пачку тонких и длинных дамских сигарет и закурил. Пуская ровные кольца дыма, он разглядывал пятно на стене, где еще недавно висела скрипка, и думал. Потом посмотрел на часы и встал. Борис Никифорович, должно быть, уже проснулся. Что за странная привычка — спать днем и именно в то время, когда крадут скрипки!
Николай Иванович снова набрал знакомый номер.
— Я вас слушаю! — ответил ему хриплый голос только что очнувшегося ото сна человека.
— Я вас разбудил, Борис Никифорович?
— А, это вы, Николай Иванович. Нет, не разбудили. Я уже проснулся и пью чай с пастилой.
Николай Иванович сглотнул слюну и поведал Зайцу о пропаже скрипки.
Ответом было минутное молчание. Потом Борис Никифорович поинтересовался:
— А больше ничего не взяли?..
— На мой взгляд, все прочее осталось на месте. Но очевидно, будет лучше, если вы сами приедете и все внимательно осмотрите. Кстати, вам ведь надо заявить в милицию о краже скрипки…
— Нет-нет, — торопливо ответил Борис Никифорович. — Никаких заявлений в милицию я делать не буду, скрипка, поверьте, ценности для меня не представляет. Вам я тоже не советую принимать это дело близко к сердцу, пропала — и черт с нею!
— И рад бы принять близко к сердцу, да не могу… Завтра мне в Москву на работу.
Заяц заметно обеспокоился:
— Как? Вы уже покидаете дачу? А я думал, поживете месяц-другой. — Он счел необходимым пояснить свои слова: — Если в вашем присутствии, уважаемый Николай Иванович, скрипку утащили, то представляете, что будет без вас? Всю дачу растащат!
— Не беспокойтесь, — утешил его Коноплев. — Здесь есть очень бедовый сержант… некто Ивакин. Он вас в обиду не даст.
В дверь громко постучали.
— Кто там? — спросил Коноплев.
— Милиция!
Он ощутил, как настороженно сжалось в груди сердце, и усмехнулся. Стоило проработать более тридцати лет в Московском уголовном розыске, чтобы вздрагивать при слове «милиция»!
— Сейчас!
Он встал, открыл дверь.
— Вы Коноплев?
— Я.
— Николай Иванович?
— Точно!
— Начальник отдела распорядился доставить вас безотлагательно.
— А что, Ворожеев уже начальник?
Он произнес эти слова вполголоса, как бы разговаривая сам с собой, но молодой милиционер услышал:
— Виноват… ВРИО начальника…
— Ну, в этом-то вы, пожалуй, не виноваты, — усмехнулся Коноплев. И пригласил: — Проходите, садитесь. Я оденусь быстро.
…Аким Федотович Ворожеев едва возвышался над огромным письменным столом. Видны были только голова и плечи. Прежний руководитель отдела был высоченного роста и могучего сложения, потому и кресло подобрал себе под стать. Ворожеев же, человек средних габаритов, в этом кресле утопал.
— Ты бы распорядился, Аким, чтобы тебе кресло новое подобрали, — входя в кабинет, проговорил Коноплев. Они с Ворожеевым давно знакомы, лет десять вместе работают, не меньше. И отношения у них короткие, можно сказать, дружеские…
— Кресло? — очнулся от невеселых раздумий Ворожеев. — Это, брат, потом…
Коноплев догадался, что означает слово «потом»… Потом, когда минует срок и решится его судьба — отпадет от названия должности неприятная приставка ВРИО.
«Совсем замотался парень», — отметил про себя Коноплев. Еще недавно он выглядел цветущим, кирпичный румянец не сходил с лица. А сейчас напоминал акварельный рисунок, на который попали капли воды, — очертания размылись, сделались расплывчатыми, а краски смешались, образовав бледные, голубовато-серые тона. В Коноплеве было шевельнулась жалость к Ворожееву. «Пока я там гулял, набирался сил, его тут совсем заездили, ишь, даже посерел весь».
Но тот невежливо брякнул:
— Все сачкуешь? Не надоело? — и доброе чувство к Акиму угасло.