— Не говори глупостей… Позвони потом… Мне сейчас плохо. Я вызвал неотложку.
После этого, он действительно вызвал, правда, не неотложку, а такси. Назвал адрес больницы, где заведующим отделением работал, его бывший школьный товарищ. Время от времени, когда над Митиной головой сгущались тучи — на работе или дома, он почитал за благо исчезнуть. Звонил своему другу и с его помощью укладывался в больницу на медицинское обследование.
Митя знал: иногда бывает достаточно хотя бы не надолго — на пару недель — вырваться из бешеного водоворота жизни, отойти в сторонку, переждать, отсидеться или отлежаться, и многие заботы и неприятности отпадут сами собой, их унесет, как уносит ветер пожухлые листья.
Что ж, на этот раз хитрый Митин расчет оправдается. Страсти улягутся, неприятности рассосутся. Он прибегнет к излюбленному средству — бегству в больницу — еще раз, через полгода, в марте… Но на тот раз удача изменит ему.
КЛЮЧ
Ее зовут Марина Белая. Носатая, большеротая, глазастая, она вместе с тем почему-то производит впечатление красавицы, хотя на вкус Коноплева у нее все «слишком». Слишком яркие губы, слишком черные ресницы, слишком большой вырез у кофточки, слишком длинная юбка, слишком крупные бусы на длинной шее. Эта длинная худая шея в сочетании с добрым выражением близоруких глаз придает ей трогательный вид незащищенности. Это она, Марина Белая, вернула Монастырской магнитофон, похищенный ее дружком Виталием Пустянским. И тем самым выдала свою связь с грабителем. Что это — импульсивный поступок глупой девчонки или хорошо обдуманный и взвешенный шаг в той игре, которую ведет Пустянский? Вот это и предстоит выяснить Коноплеву и Сомову.
— Вы давно знакомы с Виталием Пустянским?
Марина поднимает голову. Сквозь толстый слой наложенной на лицо «штукатурки» пробивается румянец. В широко распахнутых глазах грусть и боль.
— Мы познакомились полтора года назад. На выставке в Манеже. Можно закурить?
— Пожалуйста.
Присутствующий на допросе Сомов рубит сплеча:
— Вы состоите с Пустянским в близких отношениях?
Она отворачивается к окну. Глухо доносится ее голос:
— Да… Вот уже год.
Коноплев осуждающе смотрит на. Сомова. Он с удовольствием отослал бы его куда-нибудь, но сделать этого нельзя: капитан присутствует на допросе по прямому указанию Ворожеева. Начальство торопит, и ВРИО начальника отдела возлагает большие надежды на всем известную способность капитана идти к цели напролом.
Сомов делает вид, что не замечает недовольных взглядов Николая Ивановича.
— Вы знали, что ваш сожитель занимается преступной деятельностью? — резким голосом задает он вопрос молодой женщине.
Марина быстро поворачивается лицом к Сомову, с вызовом говорит:
— Это раньше! А в последнее время… Когда он был со мной, этого не было!
— Чепуха! — машет рукой Сомов. — А ограбление Монастырской — это что, не в счет?
Она опускает голову низко-низко. Волосы плотной завесой закрывают лицо. Виден ровный пробор и темные корешки волос: давно не красилась.
— Когда я узнала об этом, я его выгнала.
Худой рукой Белая откидывает с лица прядь волос, начинает нервно перебирать крупные ярко-красные бусы на груди.
Коноплев делает Сомову знак: мол, дальше он будет вести допрос сам.
— Вы его выгнали… Как давно это было, Марина Степановна? Расскажите подробнее, — просит он. Сочувствие, звучащее в его голосе, производит на молодую художницу сильное действие: она закрывает лицо руками и начинает глухо рыдать.
Коноплев вскакивает, наливает в стакан воды. Она жадно пьет, на краю стакана — след ярко-оранжевой помады.
— Успокойтесь, мы вас слушаем.
— Мы любили друг друга, — всхлипывая, говорит она. — У нас все было по-настоящему. Хотели пожениться. Я поставила условие: чтобы он навсегда покончил со своим ужасным прошлым. Он обещал, клялся, а потом вновь заводил разговор, что сначала должен материально обеспечить меня и мою дочь, а, потом уже можно будет начать новую жизнь. Я сердилась, плакала, тогда он начинал уверять меня, что пошутил. И вдруг этот японский магнитофон! Он подарил мне его на день рождения. Я спрашиваю: откуда ты взял? У тебя ведь нет денег! Он говорит: занял… Я сказала, что завтра же отнесу магнитофон в комиссионку, а деньги верну, чтобы он мог возвратить долг. Виталий изменился в лице, закричал на меня, обозвал дурой. Сказал, чтобы я и не думала о комиссионке, а то погублю и его и себя. Тут я все поняла. Он обманул меня!
— Значит, вы утверждаете, что ничего не брали у Пустянского — ни денег, ни вещей? — вновь вмешался Сомов. — А откуда это все у вас — наряды, бусы, кольца, серьги? Папа подарил?