— Папы у меня нет. Только мама. Она на заводе работает. В литейке. А я художница. Все, что вы на мне видите, сделано моими собственными руками.
— А откуда вы узнали, что магнитофон принадлежит Монастырской? — поинтересовался Коноплев.
— Виталий сказал. Убеждал меня, что она спекулянтка и тунеядка, что все ее богатства нажиты нечестным путем. Что, освободив ее от части этих богатств, он-де сделал благородное дело. Но я слышать ничего не хотела. Он вор — этим все сказано! Кроме того, он подвел меня…
— Вас? Каким образом?
— Я ведь знала Монастырскую раньше. По ее просьбе делала ей гарнитур из сапфиров. Бывала у нее дома. Виталий меня расспрашивал, я ему рассказывала, в какой роскоши она живет. Разве я могла подумать, к чему это приведет?
— Вы отдаете себе отчет в том, что по отношению к Монастырской выполняли роль наводчицы? — тихо спросил Сомов.
— Кто? Я? — в голосе художницы прозвучала такая мука, что Николай Иванович счел необходимым вмешаться:
— Не будем торопиться с выводами, товарищ капитан!
И, обращаясь к Белой, добавил:
— Мы знаем, что вы вернули магнитофон Монастырской. Вы правильно сделали.
— А остальные вещи небось припрятали вместе с вашим дружком?
Она поглядела в сторону Сомова со страхом:
— Что вы! Что вы!
— Как давно вы виделись с Пустянским?
— Полтора месяца назад. Несколько раз он звонил. Услышав его голос, я клала трубку. Он приходил, стучал, я не открывала. Как-то раз я увидела его в окно, он стоял на противоположной стороне улицы…
— Он вам писал?
Она подняла голову:
— Да, я получила от него письмо.
— Что в нем?
Художница медлила, сцепив тонкие пальцы рук, нервно похрустывала суставами. Сомов поторопил:
— Мы ждем!
Голос ее прозвучал совсем тихо:
— Он писал, что любит меня. Что, прогоняя его, я совершаю страшный грех, толкаю его на край бездны… Что я — единственное, что удерживает его от окончательного падения. Если я не передумаю, случится нечто ужасное. И тогда я пожалею о своем поступке.
— Случится что-то ужасное? Так-так… — Сомов кинул многозначительный взгляд на Коноплева. — А что именно он собирался совершить, вы не знаете?
— Не знаю. Честно говоря, я думала, что он просто пугает меня.
— Скажите, а этого человека вы случайно не знаете? — Сомов достал из ящика стола и показал ей фотографию Лукошко.
Она, близоруко щурясь, вгляделась в портрет.
— Кажется, знаю. Видела один раз.
— Где, при каких обстоятельствах?
— Сейчас вспомню. Да, да, это было на выставке фарфора. С ним была какая-то высокая женщина. Не первой молодости, но очень красивая. Виталий обратил мое внимание на этого человека и сказал: «Он стоит полмиллиона». Я рассердилась: «Ты опять за старое?» Он ответил резко, мы поссорились. Поэтому я, должно быть, и запомнила этого старика, — она кивнула на фото.
— А где сейчас Пустянский? Насколько нам известно, в Москве он не прописан и жилой площади не имеет. Он и жениться-то на вас, наверное, хотел, чтобы обзавестись пропиской.
Слова Сомова потрясли молодую художницу. Она с ужасом поглядела на него, потом перевела взгляд на Коноплева, громко, навзрыд, заплакала.
Допрос пришлось прервать.
— Мы вынуждены взять у вас подписку о невыезде… Распишитесь вот здесь, — Сомов протянул Белой листок.
Она расписалась и, шатаясь словно пьяная, пошла к двери.
— Я же просил вас, капитан, держаться в рамках, — проговорил Коноплев, когда за женщиной закрылась дверь.
— А что, неплохо получилось, товарищ подполковник, — сказал Сомов и рассмеялся. — Вон как она разоткровенничалась! Лично я не верю этим слезам. Похоже, они на пару работали.
Он произнес эти слова с такой верой в собственную правоту, что Коноплев отступился. Про себя решил: в следующий раз проведет разговор с Мариной Белой с глазу на глаз, без Сомова.
…С фотографии на Коноплева насмешливо смотрело лицо необычное. Оно выглядело бы серым, простоватым — невысокий лоб, маленькие глаза, нос с утолщением на конце, тяжеловатый подбородок, слишком пушистые бакенбарды, — если бы не выражение умного лукавства, проглядывавшее и в изломе бровей, и в складках возле губ.
Николай Иванович пролистал страницы дела за № 1274, уже заинтересовавшись этим человеком.
Пустянский Виталий Евсеевич родился в 1949 году в Кингисеппе, образование незаконченное среднее. Отца не знал, мать рано умерла. Воспитывался у дальней родственницы. Свой трудовой путь начал в родном городе учеником официанта в местном ресторане. Освоив дело, сам стал официантом.