Коноплев перевернул очередной лист. С 1973 года Виталий Пустянский — фельетонист городской газеты. Из официанта в фельетонисты? Скачок, прямо скажем, необычный. Но он его сделал. Тут бы и остановиться. Но… Какая-то неприятная история: грозное опровержение написанного им фельетона, гнев редакционного начальства, угроза привлечения к суду за клевету — и вот Пустянский срывается с насиженного места, незаметно покидает город, чтобы вынырнуть затем в столице. Он устроился смотрителем в один из московских музеев. И занялся сначала скупкой и перепродажей предметов искусства, а затем и грабежом антикваров.
В последний раз он был осужден за ограбление коллекционера Хаскина. По статье 146. Но затем его дело было переквалифицировано на статью 145 ч. 2 Уголовного кодекса РСФСР. Соответственно был уменьшен и срок наказания. Немалую роль в этом сыграла личность самого Пустянского, его последнее слово на суде.
Николай Иванович пристально вглядывался в курносое, чем-то смахивающее на известное изображение лукавого простака Козьмы Пруткова лицо Пустянского, вчитывался в строки любопытного документа — его последнего слова, приобщенного по просьбе обвиняемого к уголовному делу.
«Граждане судьи!
Для начала я позволю себе рассказать вам притчу. Один человек учил летать муху. Два года у него ушло на то, чтобы по условному сигналу она летела вперед. Еще два года — на то, чтобы она научилась лететь назад. Еще через два года муха описывала мертвые петли и крутила восьмерки.
И вот человек решил продемонстрировать плоды своей дрессировки директору цирка. Пришел, достал из кармана коробок, открыл. Стукнул по коробку один раз, муха долетела вперед и села на стол директора. В это время зазвонил телефон. Директор с кем-то поговорил, потом положил трубку, послюнявил большой палец, придавил муху и говорит человеку: «Итак, что вы хотели сказать?»
Граждане судьи, я рассказал эту историю не случайно. Ведь уважаемый гражданин прокурор, буквально как директор с мухой, поступил с версией моего поступка.
Я отлично знаю, что следователь, прокурор, суд оценивают все показания в соответствии с фактами, согласуясь с внутренним убеждением, опираясь на свой богатый опыт. Так неужели этот опыт, это внутреннее убеждение не поможет им разобраться, кто такие — эти потерпевшие, какую роль они играют в обществе?
Выступая здесь, пострадавший Хаскин утверждал, что никакого отношения к антиквариату якобы не имеет. А на вопрос, откуда у него оказалась коллекция бесценных часов, заявил, что он взял их у знакомых, как он выразился — «помыть». Я должен пояснить суду, что понятие «помыть антикварные часы» на языке посвященных означает подвергнуть их сложной реставрационной работе, доступной только высококвалифицированному специалисту, знатоку антиквариата. В том-то и дело, что Хаскин и есть такой специалист, «нелегальный специалист» по антиквариату. Однако по понятным здесь причинам он не хочет афишировать этого своего занятия здесь — в суде, ибо все его богатства нажиты нечестным путем. Именно поэтому Хаскин сначала даже не хотел сообщать в милицию о случившемся — об изъятии у него антикварных часов. И не хотел именно потому, что боялся милиции гораздо больше, чем так называемого преступника, в данном случае меня! И лишь с опозданием, не выдержав единоборства со своей жадностью, он все же заявил о происшедшем, при этом сильно сгустив краски.
Так, например, стремясь вызвать к себе сочувствие суда, он заявил, что я был с ним груб! Какая ложь! За время пребывания в квартире Хаскина я подошел к нему один раз — поднял его с ковра и посадил на стул, поскольку он заявил, что ему неудобно так лежать. Более того, по его просьбе я принес ему с кухни стакан воды. Где же здесь жестокость, разбойное нападение, о которых говорил прокурор? Кстати, впоследствии выяснилось, что Хаскин меня подло обманул, он уселся на стул ради одной только цели — утаить деньги, которыми был набит задний карман его брюк!
Другое дело, что само преступление — жестокость! С этим я согласен. Я нанес потерпевшему моральную травму. Но никак не могу согласиться с тем, что причинил ему значительный материальный ущерб. Он, Хаскин, очень зажиточный человек, настолько зажиточный, что потеря часов никак не повлияет на его бюджет. Что же касается меня, то после вторжения в квартиру потерпевшего мое материальное положение не намного улучшилось, поскольку половина вырученных денег ушла на погашение долгов. А мое моральное состояние? Я прекрасно понимаю, что на эти деньги жизнь не построишь, что мой завтрашний день — тюрьма. Поэтому каждый час, проведенный на свободе, воспринимался как последний…