Граждане судьи!
Государственный обвинитель заявил, что я представляю собой «несомненную социальную опасность для общества»! Для кого опасность? Для всех сидящих в этом зале? Нет! Для работающих у станков? Ничего подобного! Для ученых или артистов? Ни в коем случае. Так для какой же из перечисленных категорий я опасен? И к какой категории, спрашивается, можно причислить так называемых «потерпевших»?
Я прошу вас, определяя мне срок наказания, точно соизмерить его со степенью моей вины не только перед Законом, но и перед потерпевшими, сомнительная деятельность которых в конечном счете послужила решающим мотивом моего преступления.
Сейчас я нахожусь на финише многолетней борьбы за существование. Я прошу вас помочь мне вернуться к нормальной жизни, стать полезным членом общества. Ведь после сорока лет мне трудно будет рассчитывать на то, что я смогу наладить свою жизнь, обрести крышу над головой, обзавестись семьей. Я надеюсь, что вы учтете все, что я сказал, и поможете мне!
В противном случае меня ждут впереди мрак и страшная бездна!»
Коноплев поймал себя на том, что читает строки последнего слова. Виталия Пустянского не без сочувствия. Конечно, жулик, плут, но человек явно не глупый.
Николай Иванович перевернул последнюю страницу дела. Речь Пустянского, ходатайства его адвоката достигли цели: суд проявил к нему милосердие.
Что же побудило его вновь стать на путь преступления? А может, прав Сомов, и этот тип докатился до убийства, а «мрак и страшная бездна», которых он так боялся, его поглотили?
…Спустя несколько дней Коноплев снова вызвал повесткой на Петровку Марину Белую, но она не явилась. Остался без ответа и повторный вызов. Тогда Николай Иванович отправился к ней домой в Тушино, прихватив Сомова. Капитан, по убеждению Коноплева, не умел как следует разговаривать с людьми, а вот язык вещей понимал хорошо.
По дороге Сомов поддел Коноплева:
— Зря вы ей поверили, товарищ подполковник, не такая уж она голубица, эта Белая… Почуяла, что мы вышли на след ее дружка, дала ему знать, они и смотались. Теперь ищи ветра в поле!
— Не будем торопиться с выводами, товарищ Сомов, — сухо сказал Николай Иванович.
Марина Белая жила в районе Тушино на улице, носившей негородское название «Лодочная». Объяснялось это название близостью к каналу. На правой стороне улицы домов не было — по берегу канала росли деревья, кустарники, кое-где они расступались, чтобы дать место футбольному полю, теннисному корту, лодочной станции, а то просто — пустырю. «Летом здесь, должно быть, рай, никакой дачи не нужно», — подумал Коноплев, вылезая из «Москвича» возле стандартного панельного пятиэтажного дома.
Марине Белой принадлежала одна комната в трехкомнатной квартире. Говорливая соседка с бигуди на голове, назвавшаяся Лией Львовной, сообщила, что несколько дней назад Белая уехала, а куда — неизвестно. Сомов начал расспрашивать соседку про Пустянского.
— Я… минутку…
Лия Львовна скрылась в своей комнате и тотчас же появилась снова. Теперь на голове у нее был розовый газовый платочек, сквозь который видны были те самые бигуди, которые она собиралась скрыть от постороннего взора.
Пустянского она хорошо знала.
— Видный мужчина. Всегда хорошо одет. И очень вежливый. Руку поцелует, о здоровье расспросит. Раньше бывал довольно часто, оставался ночевать. Соседи не возражали: человек тихий, скромный, непьющий. Да и Марину понять надо — женщина молодая. Не век же одной куковать. Да и дочке отец нужен. Думали, вот-вот поженятся, но вышло по-другому. Пустянский куда-то пропал, встречи прекратились.
— А отчего? Они поссорились?
— Вы знаете, как сейчас у них, у молодых… Повстречались неделю-другую — и разошлись. Никаких обязательств!
Она сама предложила Коноплеву и Сомову осмотреть комнату Марины. «Ключ у меня. Марина оставила. На всякий случай. Мало ли что… Вдруг батарея потечет, как в прошлом году…»
— А может, она ключ для Пустянского оставила? — поинтересовался Сомов.
Лия Львовна покачала головой:
— Нет… Кажется, они всерьез разошлись. Уж так она, бедная, плакала, убивалась… Понять можно: мужчина видный.
Коноплев предъявил постановление об обыске, попросил Лию Львовну привлечь в качестве второго понятого кого-нибудь из соседей.
Комната была небольшая, узкая, как пенал. Большую часть ее занимал диван-кровать. Сомов как увидел его, остолбенел. Только и сказал: