— Не сачкую, а выздоравливаю после тяжелой болезни. Могу заключение профессора показать.
— Да что ты! Это я просто так… — Ворожеев махнул рукой и снова быстро сцепил пальцы на крышке стола, точно боясь потерять равновесие.
— А в поликлинику зачем звонил… Тоже просто так? — спросил Коноплев.
Ворожеев покраснел и отвел глаза. По стечению обстоятельств болезнь Коноплева совпала с назначением Ворожеева на должность ВРИО. Начальство выбирало из них двоих и остановилось на Акиме. Он, правда, звезд с неба не хватает, однако надежен — указания руководства выполняет неукоснительно, сроки держит строго, «писанина» в лучшем виде, все отражено и оформлено «как надо». А Коноплева в управлении хотя и ценят, но побаиваются, уж больно самоуверен и самостоятелен, по всем вопросам имеет свое особое мнение. Короче говоря, неизвестно, чего от него ожидать.
Вот Ворожеев и выяснял: уж не дипломатический ли характер носит внезапное заболевание Коноплева? Он поглядел на подполковника бледно-голубыми глазами и вздохнул:
— Любой поступок можно по-разному истолковать…
— Не совсем так, — пробормотал Коноплев, но спорить не стал. — Что-нибудь случилось?
— Установили личность твоего утопленника!
У Коноплева вытянулось лицо:
— Какого утопленника?
Но он уже все понял… Это случилось полтора месяца назад, 13 апреля, когда его ночная вахта в опергруппе при городской дежурной части уже подходила к концу…
То дежурство давалось ему с трудом. Он почувствовал себя неважно еще днем, когда за окном большими хлопьями повалил мокрый снег. Сжало виски, появилась тяжесть под левой лопаткой, стало трудно дышать. «Это все погода», — объяснил себе свое недомогание Коноплев, не давая проникнуть в сознание и утвердиться там другой мысли: уж если организм так реагирует на изменения погоды, значит, дело швах.
Шел шестой час утра. Если правду говорят, что все люди делятся на «жаворонков» и «сов», то Коноплев явно относился к разряду «сов». «Совой» он заделался много лет назад, еще в войну. Часть, где он служил, выполняла особое задание: блокировала в небольшом северном монастыре окруженное подразделение гитлеровцев. Было известно, что в расположении этого подразделения случайно застрял крупный немецкий штабист, и надо было во что бы то ни стало взять его живьем. «Если убежит, ответишь головой!» — сказал Коноплеву генерал.
Днем за свою голову Коноплев не очень-то беспокоился: полуразрушенный монастырь был как на ладони — незаметно мышь не пробежит. А вот ночью, хотя местность вокруг и была залита светом специально доставленных в этот район прожекторов, уследить за противником было трудно. Так что днем Коноплев отсыпался в землянке, а ночью глаз не спускал с проклятого монастыря.
Штабиста поймали, а привычка бодрствовать по ночам осталась. Поэтому, когда жена уезжала с театром на гастроли, Коноплев охотно соглашался на ночное дежурство. Может быть, потому, что, оставаясь как бы один на один с ночным городом, он вновь переживал незабываемое чувство острой опасности, не раз испытанное им когда-то на фронте, в годы боевой юности.
Но сейчас ему нездоровилось. На протяжении ночи, показавшейся бесконечно долгой, он пробовал и ходить и сидеть, даже прилег на диван, но удобного покойного положения для тела не находилось. Поэтому он даже обрадовался, когда громкоговоритель разнес по дежурной части команду:
— Оперативной группе на выезд!
«На свежем воздухе станет легче», — подумал Коноплев.
…По Крымской набережной гулял резкий ветер. Если бы кому-нибудь из жителей выходящих на реку домов довелось подняться так рано и выглянуть в окно, то он увидел бы необычную картину: перегораживая набережную, косо стояли две машины — ярко-желтый милицейский «рафик» и грузовик для перевозки снега с высокими наращенными бортами. В образованном ими замкнутом пространстве, как на сцене, двигались, время от времени обмениваясь короткими фразами, мужчины в форме и в штатском. Лица у них были мрачные.
Получив сообщение из дежурной части, речники сразу же выслали на место бригаду. С помощью багров обтянутый целлофаном и перевязанный веревкой тюк вытащили на набережную. Кто-то вспорол тюк ножом, отогнул край оказавшегося под целлофаном брезента и в испуге отшатнулся…
— Гражданин хороший! Можно ехать-то? А то ведь у меня план. — Водитель Силуянов топтался в своих облитых красной резиной валенках перед следователем прокуратуры юристом III класса Ерохиным. На замерзшем лице водителя было просительное выражение. — Я только одну ездку успел! Можно?