Однако, когда она белая, почти как тот халат, что был надет на ней, страшась его гнева, появилась на пороге, Митя даже как будто бы обрадовался:
— А, это ты… Садись. Тут ужасная скука, словом перемолвиться не с кем.
Ляля подумала, что прощена, обрадовалась, засуетилась, стала выкладывать из объемистой сумки принесенные припасы. Митя с интересом наблюдал, отдавал распоряжения: это сюда, в тумбочку, а это в авоське вывесить в форточку, а это — ему, он сейчас съест. Сидя в постели, Митя с энтузиазмом уничтожал любимую косхалву, белую, мучнистую, приторно-сладкую массу с вкраплениями орехов (он откусывал прямо от «полена»), а Ляля, опустошив сумку, сидела, сложив руки на округлившемся животе, умильно глядя, как он ест. Халвой она явно угодила Мите, это было видно по тому, что, закончив есть и вытерев губы уголком несвежего пододеяльника, он кивнул на Лялин живот и спросил:
— Ну, как он там?
У Ляли душа зашлась от счастья, она и надеяться на такое не могла! Однако, как только начала было рассказывать в подробностях «как он там», Митя мгновенно потускнел, потерял к, этой теме всякий интерес. Более того, когда Ляля было вставила в свою речь «наш маленький», Митя сделал протестующий жест рукой и поправил ее — «твой маленький», показывая тем самым, что вопрос его отцовства еще далеко не решен.
Но Ляля не рассердилась. Митя для нее был тоже вроде ребенка, милого и капризного, которого надо было любить и не раздражать, и тогда все будет хорошо. А ей так хотелось, чтобы все было хорошо! Главным образом ее, конечно, беспокоило Митино здоровье. Митя не упустил возможности нагнать на нее страху, намекал на какую-то страшную, даже неизлечимую болезнь, говорил, что «там» ее лечат, а «у нас» еще нет, что, возможно, ему придется совершить дальнюю поездку, но вот только неизвестно, как будет с деньгами.
Ляля пригорюнилась. Она рада была бы все отдать Мите, до последней рубашки, но этим ему не поможешь. «А твой отец…» — сказала она и тут же пожалела, что запретное слово сорвалось с языка. Митя, возбуждаясь все больше, и больше, начал бранить отца, который, видно, и не отец ему вовсе, потому что не хочет видеть его трудностей и выручить его, прийти на помощь. Митя так увлекся, что и Лялину беременность сюда приплел, мол, жестокость и скаредность старика делает невозможным их будущее счастье, а расплачиваться за все придется безгрешному младенцу.
Ляля даже прослезилась — не столько от горя, сколько от радости, в Митиных словах она ухитрилась увидеть признаки того, что Митя добр и думает о ней, о ребенке, об их общей судьбе.
— Боже, как я хочу, чтобы он был похож на тебя, Митя! — вырвалось у нее.
Митя опешил:
— На меня?
Он свесил ноги с кровати, подтянул к себе створку оконной рамы, погляделся в мутное стекло. Оттуда на него глянуло неясное отображение взъерошенного человека в полосатом халате. Митя потрогал пальцами мешочки под глазами, безуспешно попытался пригладить торчащие во все стороны жесткие, давно не мытые, волосы и повалился на подушку.
— Почему на меня… Что я, красавец какой? — пробормотал он. Хотелось услышать от Ляли что-нибудь утешительное относительно своей внешности.
Но даже добрая Ляля не смогла пойти против очевидности, поэтому, оставив Митину внешность в стороне, проговорила:
— Я хочу, чтобы он был талантлив и добр, как ты!
Митя поморщился. У него имелось собственное твердое мнение о своем таланте и своей доброте, и пустые слова этой влюбленной курицы никак не могли его успокоить. Возникло желание сказать что-либо резкое, обругать Лялю. Ее восторженность, сюсюканье претили ему, но Митя сдержался, не дал воли раздражению. На то у него была веская причина.
В свое время, действуя донельзя глупо, нерасчетливо, он, Митя, восстановил против себя профессора Воздвиженского и вылетел из университета, не попал в аспирантуру. Все это так. Но может быть, еще не все потеряно?
— Ты уже сказала отцу про это?.. — Митя кивнул на Лялин живот.
Она покраснела.
— Нет… Что ты!
— А он разве не замечает?
— Пока нет, — упавшим голосом проговорила Ляля, Видно было, что предстоящее объяснение с отцом страшит ее.
— Не понимаю, какой смысл скрывать, если это все равно вот-вот обнаружится! — воскликнул Митя.
Ляля подняла на него глаза. Ласково-покорный взгляд ах снова вызвал у него прилив раздражения.
— Странная ты какая-то! Я тебя не понимаю! Чего ты боишься, тебе не шестнадцать лет! Иди к отцу и все скажи!