Ляля разволновалась, щеки окрасились румянцем, она похорошела.
Нина, сдвинув брови, смотрела Ляле в лицо. Потом расстегнула сумочку, достала оттуда пестрый нейлоновый платок:
— Это, по-видимому, ваш?
Ляля с вызовом ответила:
— Да, мой!
Нина кивнула:
— Я так и думала, что он мне врал. Возьмите свой платок.
Ляля сняла с себя белый халат:
— А вы возьмите халат. Услуга за услугу.
Нина покачала головой:
— Спасибо, не надо. Мы с вами в одном халате ходить не будем.
Она повернулась и пошла к выходу.
У больницы остановила такси, села рядом с шофером. В голове у нее стоял легкий звон.
— Самотека, дом 16, пожалуйста.
Она достала из сумки зеркальце и косметичку, тщательно подкрасила губы и подвела глаза.
У дома № 16 расплатилась с шофером и вошла в обшарпанное двухэтажное здание, где жил Иван Булыжный. Она не знала, зачем едет к Булыжному и что ему скажет, переступив порог. Просто сейчас Нине во что бы то ни стало нужно было ощутить возле себя человека, который ее любит. Эта потребность была сильнее ее.
Митя обычно все делал неожиданно — и для себя и для окружающих. Весь вечер он убеждал знакомого зав. отделением, что ему нужно еще недельку побыть в больнице, а наутро заторопился, вскочил, помчался к этому самому заву и сказал, что немедленно выписывается. Тот удерживать его не стал, даже заметно обрадовался, и так врачи и больные косятся, с чего это Митя разлеживает такой долгий срок.
— Условия тут у вас, прямо скажу, неважнецкие, — Митя не удержался от укора.
— Ты же знаешь, брат, я сделал все, что мог, — начал было оправдываться друг, но Митя его прервал, сказал, что за все ему благодарен, и побежал собирать вещи.
В больнице Митя, что там ни говори, отлежался, набрался сил. И теперь, как ему казалось, был готов к решительным действиям. Пора брать старика за горло: сейчас или никогда!
Прямо из больницы поехал на квартиру на старом Арбате, чтобы еще раз взглянуть на Коллекцию и, если получится, переговорить с отцом о ее судьбе.
Когда в передней раздались знакомые шаги, Митя вздрогнул. С детства он боялся отца, его строгого, холодного взгляда, взвешенных слов и рассчитанных движений. С годами страх не пропал, а как будто бы ушел вглубь, опустился на дно души и там лежал-полеживал до поры до времени.
— А, Митя! — отец как будто даже обрадовался, завидя сына. — Есть хочешь?
И этот заботливый вопрос и весь вид отца, веселого, почти сияющего, поразили Митю. Таким он его давно не видел.
Между тем Семен Григорьевич, что-то напевая, прошелся по квартире, по дороге взглянув в овальное зеркало, в которое недавно смотрелся Митя, пригладил серебристые виски и скрылся в спальне. Вскоре он появился вновь, теперь на нем был надет ранее не виденный сыном роскошный махровый халат — темно-синий, с красными и белыми продольными полосками, на ногах тоже новые тапочки. Митя глазам своим не верил. Он привык видеть старика в обносках; целиком посвятив себя Коллекции, тот не уделял своей собственной внешности никакого внимания. И вдруг такая перемена! Неизвестно почему, она показалась Мите неприятной и даже пугающей.
— Как Нина? Все в порядке? Любите, дети, друг друга, жизнь так коротка! — с этой сентенцией на устах Семен Григорьевич скрылся в ванной.
Вскоре оттуда донеслись шум воды и пение, да, да, пение, Митя не мог ошибиться. Отец пел в ванной. Такого еще не бывало!
Митя с трудом дождался, когда отец окончит свое омовение и с ним наконец можно будет объясниться.
— Знаешь, Митя, мы, кажется, будем ставить «Кармен-сюиту»! Там чудесная партия первой скрипки! — выйдя из ванной, радостно объявил Семен Григорьевич и вновь собрался юркнуть в спальню, чтобы продолжить свой затянувшийся туалет. Но Митя его остановил:
— Отец, нам надо поговорить!
Семен Григорьевич, видимо, ничего хорошего не ожидал от разговоров с сыном, и сейчас на его распаренное после душа лицо набежала тень. Усилием воли он согнал ее и приветливо сказал:
— Давай поговорим, мой мальчик! У сына от отца не должно быть никаких секретов.
И кто это говорил! Человек, для которого сын долгие годы был маленьким, неприятным крикливым существом, постоянно путавшимся под ногами и отвлекавшим его от главного дела жизни — Коллекции, а потом, когда подрос, превратился в Наследника, предъявляющего свои права на эту самую Коллекцию, в расхитителя и узурпатора. «Мой мальчик!»
Митя нарочно старался представить себе отца таким, каким он был прежде, до этого своего непонятного превращения. Ибо такого отца, каким он увидел его сегодня, — приветливого, общительного, он не знал и не умел с ним разговаривать. Он буркнул: