— Смотрите-ка, он тут без бакенбардов, — отметил наблюдательный Сомов. — Сбрил их, что ли?
— Я думаю, дело в другом, — ответил Коноплев. — Бакенбарды у этого молодца, надо сказать, довольно пошловатые, вряд ли они пришлись по вкусу Марине с ее развитым художественным вкусом… Вот она его и «побрила», а вообще, мне кажется, она изобразила здесь Пустянского не таким, какой он есть в жизни, а таким, каким бы ей хотелось его видеть. Вон каким орлом смотрит!
— Фантазия, что ли? — уточнил любивший определенность Сомов.
— Вроде того.
— Ага! Это уже кое-что! Ну-ка, взгляните, товарищ подполковник.
Коноплев взглянул на извлеченный из-под стопы лист бумаги и от удивления раскрыл рот. Перед ним лежал план… его прежней квартиры в доме на старом Арбате.
— Поздравляю, Сомов, — упавшим голосом произнес он. — Вы отыскали весьма важную улику против Пустянского. Это план моей бывшей квартиры.
— Вашей?!
— Не удивляйтесь. У Лукошко точно такая же. Теперь сомнений нет: Пустянский давно уже имел по отношению к старику коллекционеру преступные намерения…
Плюшевый медведь проводил их унылым взглядом стеклянных глаз.
В комнате светло, как днем. Однако по накопившейся в теле усталости Коноплев чувствует: времени уже много. Так и есть, седьмой час.
Май на дворе, потому-то стал таким просторным день, и небо за окном ярко-голубое, хотя уже и вечер недалек. Весна позади, скоро лето. Коноплев любит наблюдать за сменой времен года, движение в природе отвечает тому внутреннему ощущению непокоя, которое постоянно живет внутри него. Он не понимает жалоб некоторых людей на монотонность, однообразие жизни. Хотя его собственная жизнь не богата внешними свидетельствами перемен: как пришел в МУР после войны, так и работает до сих пор, как женился десяток лет назад, так и хранит верность своей ненаглядной Танюшке; кстати, сегодня она собиралась вернуться домой пораньше…
Он встает, аккуратно складывает в сейф бумаги, гремит ключами…
Пора домой. По влажному асфальту он шагает от подъезда к ярко-желтой арке ворот. Впереди — знакомая худощавая, асимметричная фигурка: одно плечо выше другого. Минуя узкий проход в ограде, мужчина поворачивается боком, и становится видно, как он поджимает левую руку, точно птица перебитую лапку.
Николай Иванович прибавляет шаг. Догоняет следователя Ерохина:
— Здравствуйте!
— Привет, если не шутите.
— Да мне сейчас не до шуток.
— Понятно. Опять Гамлетовы сомнения?
— Вроде того.
— Ну выкладывайте.
— У меня предложение… Может, погуляем в «Эрмитаже», поговорим?
— А в рабочее время не могли зайти? — с неудовольствием говорит Ерохин. — Вечерами, как правило, трудятся те, кто плохо работает днем. Мне еще в магазин надо, «Линолак» доставь. Это такое диетпитание для внука… Дочка приказала.
Оказывается, у сухаря Ерохина есть семья и внук! Почему-то это открытие удивляет Николая Ивановича.
— Ну, тогда до завтра.
— Да нет уж… Раз сомнения, надо обсудить. Чего откладывать? Пойдем в «Эрмитаж». В двух шагах работаем, а я в саду сто лет не был.
Они пересекают улицу в неположенном месте, постовой неодобрительно смотрит на них, но свистеть не решается.
На сырых дорожках пусто. Деревья простирают над головами ветви, с которых время от времени срываются тяжелые капли. Дышится после дождя хорошо, легко.
— Вот вы сказали: «Тот плохо работает днем». Не знаю, как все, а меня не покидает ощущение, что работаем мы действительно не очень хорошо.
— Еще бы… Уж полночь близится, а Щеголя все нет.
— Щеголя мы найдем. Это дело дней, — говорит Коноплев. — Но…
— Но стоит ли его искать? Стоит! Вас что, эти его дурацкие посылки с толку сбили?
Недавно на адрес музея, где прежде работал Виталий Пустянский, прибыло несколько ящиков. В них оказались предметы искусства, похищенные у Монастырской. А вскоре в ее квартире раздался телефонный звонок. Незнакомый женский голос назвал номера шифра, с помощью которого можно открыть ящики автоматической камеры хранения багажа на Курском вокзале. Монастырская, опасаясь подвоха, позвонила Коноплеву. В тот же день Сомов извлек из камеры хранения несколько чемоданов с носильными вещами. Монастырская признала в них свою личную собственность.
— А что, разве эти действия Пустянского не дают пищи для размышлений? — спросил Коноплев.
— Давайте размышляйте. А я послушаю.
— Зачем он возвращает вещи Монастырской, то есть пытается смягчить свою вину, если на нем все равно висит убийство старика Лукошко?