— Ну, это его дело… — поморщился Ерохин. — Поймайте его, он нам сам скажет. Кстати, он же не знает, что мы подозреваем его в убийстве Лукошко.
— Знает.
— Знает?! — Ерохин остановился как вкопанный. Он был неприятно поражен услышанным. — От кого?
— От Марины Белой.
— Но ведь Белая, как вы утверждаете, не имеет связи с Пустянским.
— Не имела… До вчерашнего дня.
— А что произошло вчера?
— Вчера она видела Пустянского. И говорила с ним. Он подкарауливал ее возле дома.
— А что же наше наблюдение?!
— Пустянский вскочил в переполненный автобус, а наш товарищ не успел.
— Не успел?! Безобразие! С художницей разговаривали?
— Да, сегодня.
— Что она говорит?
— Утверждает, что сначала Пустянский действительно хотел ограбить Лукошко, но потом от этой мысли отказался.
— И укокошил его?
— Марина клянется, что он этого не мог сделать.
— И вы ей, конечно, склонны верить? На слово? За здорово живешь?
Коноплев оставил выпад Ерохина без ответа.
— Если бы Пустянский собирался убивать Лукошко, он позаботился бы о том, чтобы уничтожить всякие улики. А не оставил бы для нас в мастерской план квартиры Лукошко. Не потащил бы его самого к Марине, женщине, которая ему, судя по всему, дорога, не стал бы занимать у соседки кухонный нож, чтобы использовать его как орудие убийства. Он же не сумасшедший!
— А если предположить, что он убил старика в состоянии аффекта?
— Но ведь вы, кажется, сами как-то говорили, что не верите в немотивированное убийство. А в этом случае мотивы не очень-то просматриваются. Ну, убил? А дальше что?
— А что заставило Пустянского отказаться от ограбления Лукошко? Как Белая это объясняет?
Коноплев пожал плечами:
— Не очень вразумительно. Пустянский якобы ей сказал, что ошибся в старике. Он-де оказался не таким уж мерзавцем.
Ерохин фыркнул:
— Бред какой-то!
Он с размаху плюхнулся на лавку, не заметив, что она мокрая. Коноплев остался стоять.
— Ну и как вы это расцениваете? — Ерохин смотрел на Коноплева снизу вверх.
Николай Иванович обвел глазами сад, который казался ему столь обширным в дни его детства и который теперь, среди зажавших его со всех сторон каменных коробок, выглядел миниатюрным, вобрал в грудь уже отдававшего вечерней сыростью воздуха и проговорил:
— Понимаете… Этот Пустянский престранный тип. Не такой, как другие. Да, он негодяй, грабитель… Но сам себе он представляется чем-то вроде благородного Дубровского.
— Кстати, твоему Дубровскому вполне можно было бы вменить 146-ю статью за разбой и 149-ю за уничтожение чужого имущества, — заметил Ерохин.
— Дубровский не мой, а пушкинский… Как бы там ни было, Пустянский не кажется мне человеком, который мог бы хладнокровно осуществить столь зверское убийство. Он привязан к жизни и, судя по всему, любит эту Марину Белую.
— Ну знаете! — Ерохин вскочил с лавки, видно сырость доняла его, и стремительно зашагал к выходу. Коноплев едва поспевал за ним. — Упустили, понимаешь, Щеголя, а теперь утешаете себя и меня детскими сказками. Фантазеры! Больше слышать ничего не хочу! Извольте немедленно представить мне Щеголя! Кстати, учтите, я из-за вас в магазин опоздал!
Вот тут-то Коноплев действительно почувствовал себя виноватым.
Николай Иванович видел: лейтенанту Тихонову не терпится исправить свой давний промах, когда он в подъезде напротив комиссионного магазина так глупо упустил гражданина, продававшего ворованную табакерку. И теперь он предоставил ему такую возможность.
— С сегодняшнего дня наблюдать за Мариной Белой будешь ты. Не может быть, чтобы она еще раз не встретилась с Пустянским. И тут уж смотри в оба! Не упусти!
— Есть смотреть в оба! — радостно проговорил Тихонов. Это было первое поручение, которое он получил, будучи уже работником МУРа, куда был принят по рекомендации Коноплева.
Через два дня в кабинете подполковника раздался звонок и прерывающийся от волнения голос лейтенанта произнес:
— Товарищ майор! Докладывает Тихонов. Марина встретилась с Пустянским.
— Прежде всего успокойся! Что они делают?
— Стоят в очереди на такси.
— Немедленно — к ним! Не отходи ни на шаг! Упустишь — голову…
Однако что случится с его головой в том случае, если он упустит Пустянского, Тихонов так и не услышал, бросил трубку.
Коноплев, нервно меряя крупными шагами комнату, с нетерпением ждал следующего звонка лейтенанта. Но телефон молчал. Каково же было его удивление, когда Тихонов появился перед его глазами, так сказать, собственной персоной: