— Ну, для женщины он был слишком стар…
— Марина говорила мне, что однажды на выставке фарфора вы встретили Лукошко в обществе какой-то красавицы.
Пустянский потер переносицу:
— Что-то такое было в самом деле… Но кто та дама, я не знаю.
— Ну хорошо… А теперь скажите, куда вы задевали кухонный нож, похищенный вами у Лии Львовны?
Пустянский быстро ответил:
— Нож я захватил с собой в мастерскую… Он был мне нужен для хозяйственных целей. Однажды нож упал со стола и завалился за плинтус. Там, знаете, какие щели… Все собирался достать, да не успел.
— Ничего. Мы достанем.
Коноплев вызвал дежурного, распорядился:
— Уведите.
Пустянский втянул голову в плечи, обеими руками вцепился в табуретку — не оторвать.
— Вставайте, вставайте, что за ребячество… Вы что ж, думали: повинитесь и вас отпустят на все четыре стороны?
— Нет. Я знал.
— Так в чем же дело?
— С Мариной хочу проститься.
— Вы уже с ней простились… там, в приемной. А теперь придется потерпеть. Некоторое время.
— Лет пять? — у Пустянского помимо его воли задрожали губы.
— Суд решит. Да вы не унывайте. Вы, Пустянский, уже проявили мужество, явившись к нам сюда по собственной воле. Постарайтесь быть мужественным и впредь. Ваша судьба — в ваших руках!
Пустянский встал и, привычно заложив руки за спину, двинулся к двери. В эту минуту его понурая фигура совсем не выглядела щеголеватой.
Ворожеев сидел за своим двухтумбовым письменным столом и брился электрической бритвой «Агидель».
Когда Ворожеев брился на работе, это было верным признаком, что благоверная закатила ему утром очередной скандал. Была она женщина вспыльчивая и властная, вела корабль семейной жизни твердой рукой, не допуская каких-либо отклонений от курса. Поздний приход домой, запах пива или — не дай бог! — водки, недостача в зарплате или премии, небрежное отношение к данному ею хозяйственному поручению — все вызывало бурный взрыв и скорую расплату.
«Не вовремя пожаловал», — подумал про себя Коноплев, но отогнал от себя эту мысль: не хватало еще, чтобы он подлаживался под настроение Акима.
— Ну? — вместо приветствия произнес руководитель отдела, продолжая свое занятие.
— Хвастать нечем. Плохи дела, Аким.
Ворожеев на мгновение отстранил от лица жужжащую бритву:
— Что, не раскалывается?
— Да нет… Признался. В ограблении Монастырской.
— А в убийстве Лукошко?
— Категорически отрицает.
— Ну, это не страшно. Признается, — с облегчением произнес Ворожеев и снова начал тереть бритвой скулу.
— Понимаешь, Аким, — мягко начал Коноплев, — боюсь, что ему не в чем признаваться.
— Как это не в чем?! — Ворожеев дернулся, и вилка с грохотом вылетела из розетки.
— К убийству Лукошко Пустянский, по-видимому, не имеет прямого отношения.
— Не имеет? А план квартиры, который Сомов обнаружил в его мастерской. А зеленые ворсинки?
— Все есть. И план, и ворсинки, и даже нож отыскали. Но только…
— Пустянский не убивал?
— Нет.
— И ты дал ему понять, что веришь в это?
Коноплев пожал плечами:
— Да он сам знает, что не виноват.
— Не крути! Ты потребовал от него признания или нет?
— Как же я могу от него требовать признания, когда я сам не верю, что он причастеи к этому делу?
— Так… Так… — Глаза у Ворожеева сузились, не глаза, а прорези для монеток в телефонах-автоматах старого образца. — Ты отдаешь себе отчет в своих действиях?
— Думаю, что да.
— А я думаю, что нет! Мы имеем против Пустянского серьезные улики. Кроме того, располагаем письмом, в котором прямо указывается на Пустянского как на лицо, совершившее преступление…
Несколько дней назад на Петровку действительно поступило анонимное письмо, в котором упоминался Пустянский. В нем было всего две строчки: «Старика Лукошко пришил Виталий Пустянский. Они на пару работали, да чего-то, видать, не поделили. Доброжелатель». Письмо, судя по всему сочиненное мужчиной, как определила экспертиза, было написано женским почерком.
— Так ведь анонимное же письмо! — презрительно проговорил Коноплев.
Ворожеев не обратил на его реплику внимания:
— Оценивать улики и доказательства должны следователь и суд… А ты — сыщик. Ты не должен брать на себя их функции. Принимать за них решения.
— Послушай, Аким…
— Учти, со стороны все виднее: вот ты на полдороге бросаешь дознание… А с Ерохиным это согласовано? Я спрашиваю — да или нет?
— Еще нет.
— Так я и думал — нет! А почему?