— Кто вам рассказал про пожарный балкон?
— Однажды, когда мы возвращались с прогулки, Семен Григорьевич провел меня к себе этим путем.
— Но если вы никого не видели, почему вы думаете, что женщина была?
Она помялась:
— Голоса… Музыка. Он играл, а она пела.
«Все ясно, она подслушивала на лестничной клетке под дверью».
— Спасибо. Извините за беспокойство.
…Николай Иванович сидел за крытым пестрой клеенкой столом в своей уютной кухне и пил горячий чай с лимоном.
Он с удовольствием смотрел на профиль жены — чистый лоб, линия которого плавно переходила в линию носа, прямого, немного вздернутого. Вздернута и верхняя губа, подбородок плавно-округлый, нежный.
— Скажи, не было ли в жизни Лукошко (я имею в виду последние месяцы его жизни) каких-либо событий, которые могли бы потрясти его, вывести из равновесия?
Танюша задумалась, закусив нижнюю пухлую розовую губу.
— Была какая-то некрасивая история… Он обманул одну женщину. Выманил у нее за бесценок дорогую вещь, И не просто дорогую — это вещь была ей особенно дорога как память о муже. Да ты знал ее мужа, это наш дирижер Смирницкий. История получила огласку, после чего от Лукошко многие отвернулись.
— Он тяжело переживал?
— Даже хотел поначалу уходить из театра. Но потом передумал — остался.
— Скажи, Танюша… А не было ли у Лукошко какой-нибудь пассии, сердечной привязанности?
— У Семена Григорьевича? Да он же старик!
— Однако, говорят, кто-то у него был.
— Кто знает… Может, и был…
ГОРЕЧЬ ПОЗДНЕГО МЕДА
…У Семена Григорьевича разболелась ключица. Стоило ему вскинуть к подбородку легкое тело скрипки, как острая колющая боль пронизывала грудь, отдавалась в шее, холодной змейкой пробегала по руке. Отчего это? Трещина в ключице? Отложение солей? Надо обратиться к врачу. Легко ли ежедневно по четыре часа просиживать в оркестровой яме, испытывая эту новую, еще незнакомую его телу боль?
Но он все не шел и не шел к врачу. В последнее время равнодушие ко всему, в том числе и к самому себе, овладело им.
С чего это началось? Когда? Если б Семен Григорьевич задумался, то без труда бы определил: с того самого дня, когда произошла эта безобразная сцена на лестничной клетке. Стоит ему закрыть глаза, и происшедшее в мельчайших подробностях встает перед ним. Он отчетливо видит серый, с паутиной на углах, потолок, лампочку без абажура на твердом кривом шнуре, черные пятна копоти от спичек, которыми, пробегая по этажам, хулиганы мальчишки «выстреливают» вверх. Крупноячеистая сетка ограждения лифтового колодца, подслеповатый красный глазок, предупреждающий, что кабина занята; высокая, в наплывах темно-бурой краски дверь напротив, за которой живет его пассия Изольда. Он это видит и не видит. Потому что, вытесняя несущественные подробности, все заслоняет образ разгневанной женщины. Бледное от волнения лицо в обрамлении серебристо-голубоватых волос, неожиданно молодые яркие губы, огромные, мечущие желтые молнии глаза… И кружение брошенных ею в лицо ему десятирублевок — пожухлых листьев, подхваченных ненастным ветром…
С ним никогда этого не было прежде: он будто лишился сознания. Оно покинуло его тело, и теперь Лукошко видел себя как бы со стороны. Невзрачный пожилой человек с сухой, пергаментной кожей узкого, заостренного, как у хорька, лица, с неконтролируемыми движениями длинных пальцев, нервно перебирающих на обвислой, старой шерстяной кофте неправильно застегнутые пуговицы. Он стоит в темной раме дверного проема — оживший портрет полубезумного старика, которого внезапно оставило все: желания, силы, сама жизнь.
Это было страшно — видеть себя самого таким. Поэтому Семен Григорьевич отгонял от себя воспоминания о том дне. Боль под ключицей, как казалось ему, помогала сосредоточить внимание на своем недуге, вытеснив из сознания все остальное.
Но так не получалось. Время от времени, пересиливая и заглушая терзавшую его физическую боль, в недрах его существа возникала другая боль — душевная, неизмеримо более страшная. От нее мутилось сознание и к горлу подкатывала тошнота.
Однажды ночью в одну из тяжелых минут он сел за стол и одним духом накатал длинное-предлинное бессвязное письмо. Письмо было адресовано ей. Что было в том письме? Он и сам бы не мог ответить на этот вопрос. Какие-то обрывки воспоминаний (он рассказывал о своей жизни так, как будто она уже окончилась), мысли о Коллекции (он писал о ней, как о любимой женщине, у которой было не только звучное имя Коллекция, но и свой характер — капризный, требовательный: сколько он ни давал ей — все было мало) и жалобы, жалобы, жалобы: он стар, одинок, несчастен.