Семен Григорьевич поежился как от озноба. Ему вдруг расхотелось идти к Петру Антоновичу, которого не видел уже с полгода. «Что я ему скажу? И что скажет он мне?» — засомневался он. Но какая-то сила погнала его дальше, к узкой, криво висевшей на петлях двери.
Петра Антоновича дома не оказалось. Старуха с подвязанной пестрой тряпицей щекой, шепелявя, сообщила Семену Григорьевичу, что Петр Антонович отправился в баньку, скоро придет и если гость желает, то может подождать на кухне. Семен Григорьевич, все более и более жалевший, что дал своим чувствам увлечь себя в этот поход, покорно отправился на кухню. Там пахло газом, с утечкой которого здесь давно примирились, кислыми щами и ванилином: видимо, затевался пирог.
Слава богу, долго ждать не пришлось. Заскрежетала отпертая ключом дверь, в прихожей зашаркали, и к прежним запахам прибавился новый — запах сырого березового веника. Петр Антонович возвращался из бани. Он не удивился и не обрадовался появлению Семена Григорьевича.
— А, это вы, проходите, — равнодушно произнес он и прошел в свою комнатенку.
Гость покорно последовал за ним.
В обители Петра Антоновича со дня первого посещения Семена Григорьевича произошли некоторые перемены. Появилась кровать-раскладушка с продранной железными крючьями ярко-зеленой парусиной. Она, однако, не заменила матраца-топчана, а стояла у противоположной стены. В углу, за шкафом, теснилась стайка пустых бутылок из-под «Экстры» и коньяка. Посреди комнаты стоял новый чешский стул, странно выглядевший в компании двух неказистых табуреток. Не обращая внимания на пришедшего, Петр Антонович занялся своими делами: березовый веник сунул прямо в открытую форточку, видимо, для просушки, тючок с грязным бельем был отправлен в плетеную корзину. После чего хозяин отправился в кухню — ставить чайник. До Семена Григорьевича донесся звук водяной струи, сильно ударившей в дно чайника. Не похоже было, что хозяин собирается угощать гостя чайком с вареньем, скорее всего, питье чая по традиции завершало ритуал посещения Астраханских бань.
Семен Григорьевич заскучал. Но что-то мешало ему покинуть негостеприимный кров Петра Антоновича. Чувство вины? Желание объясниться со стариком? Лукошко и сам не знал.
Он достал из портфеля принесенный им подарок — редкой красоты фарфоровый, медальон. Вещь, которую он собрался преподнести Петру Антоновичу, была далеко не пустячная, не безделица, стоило больших трудов раздобыть ее, да и обошлась она недешево. Но сегодня Семену Григорьевичу доставляло странное удовольствие — отдать в чужие руки то, что было дорого ему самому. Пожалуй, он испытывал это чувство впервые в жизни.
Петр Антонович вернулся в комнату, держа в руке кипящий чайник. Лукошко с непонятным ему самому беспокойством напряженно следил глазом — возьмет Петр Антонович с полки шкафа одну чашку или две. Казалось, сама его жизнь зависит от того, напьется он чаю вместе с Петром Антоновичем или нет.
Хозяин, по-прежнему не глядя на гостя, пододвинул ему чашку и блюдечко с густым, цвета киновари, вишневым вареньем. Семен Григорьевич взял чашку в руки, подул, вызвав на темно-коричневой поверхности легкую зыбь. Они молча пили чай, как бы ведя друг с другом неслышный разговор. Поставив перевернутую чашку на блюдце, как это сделал Петр Антонович, Семен Григорьевич вдруг понял, что разговор между ними уже состоялся и многое из того, что он собирался сказать Петру Антоновичу, говорить уже не нужно.
— Вот принес вам в подарок… — смущаясь, произнес Семен Григорьевич. Он забеспокоился, поймет ли Петр Антонович, что медальон ценится не меньше тарелки с изображением арфистки, которую Петр Антонович в свое время подарил ему на день рождения. Но о ценах сейчас говорить было нельзя, это он понимал.
Петр Антонович, несколько подобревший после молчаливого чаепития, подошел к окну, взял в руки фарфоровый медальон, долго рассматривал его. Пожевал губами, потряс головой, как старый конь, отведавший овса.
— Вещь старинная и редкая, — не выдержал Семен Григорьевич.
Петр Антонович отозвался:
— Я-то не очень смыслю… Вот мой племянник… Он спец! Всему цену знает!
— У вас есть племянник? — только чтобы не молчать, поинтересовался Семен Григорьевич.