Петр Антонович вскинул голову, сказал с гордостью:
— Да! Представьте себе: отныне я не одинок. Есть на кого опереться на старости лет, к кому прислониться. Есть кому защитить старика! Федор Шакин… ученый! Без пяти минут кандидат наук. У него скоро будет денег… знаете сколько? Вам, богачу, и не снилось столько!
— Он ваш родной племянник?
— Нет… не то что родной… И не совсем племянник… Но ближе родного! Ближе!
«Так вот кому принадлежат раскладушка, чешский стул и пустые бутылки из-под водки и коньяка», — догадался Семен Григорьевич.
— А он что… иногородний?
— В Сибирске проживает… Он у меня физик… У него там комната…
«Видно, не велика птица твой племянник-физик, коли даже квартиры не нажил: там живет в комнате, а здесь ютится на раскладушке», — подумал Лукошко, но вслух развивать свою мысль, понятно, не стал. Старик счастлив, что в этом мире хоть кто-то у него появился. Бедняга привирает, называя этого неизвестно откуда взявшегося Федора Шакина племянником и наделяя его всевозможными достоинствами. Разубедить его — значит сделать вконец несчастным. Пусть уж любуется на эти пустые бутылки и радуется.
— А не пойти ли нам с вами в какой-нибудь ресторанчик и не выпить ли бутылку вина? Плачу я, — предложил Семей Григорьевич, на эту мысль его натолкнул вид пустых бутылок.
— Я пью только с друзьями, — важно ответил Петр Антонович.
Семен Григорьевич искренне огорчился:
— Я пришел к вам мириться… Кто старое помянет, тому глаз вон.
— Что-то глаз у меня стал слезиться, левый, — ответствовал Петр Антонович и стал промокать глаз тряпицей.
«Да он заговаривается, — подумал Лукошко, — а я явился к нему изливать душу». Но он все-таки сделал еще одну попытку завязать нужный ему разговор.
— В своем письме, присланном мне в свое время, вы изволили привести цитату из книги пророка Аввакума: «Горе тому, кто жаждет неправедных приобретений для своего дома…» и так далее. Вот я хочу вас спросить: почему вы называете мои приобретения неправедными и грозите всяческими карами?.. Разве я всю жизнь не отказывал себе в самом необходимом — в лишнем куске хлеба, в новом костюме, в удовольствиях, наконец, разве не работал как вол, сверх всяческой меры — только чтобы вырвать из равнодушных, или корыстных, или преступно небрежных рук создания людского гения? Да, сейчас я владею всем этим один. Но ведь век мой измерен. Мы с вами старики, нас ждет неизбежная смерть… И тогда мои сокровища вернутся к людям… не разрозненными, обветшалыми предметами, а Коллекцией — единой и неделимой, обретшей вторую и, надеюсь, вечную молодость!
Семен Григорьевич увлекся. Он никогда не думал о будущем своей коллекции. Она была составной частью его жизни, и думать о ее будущем значило думать о своей смерти, о неизбежном своем конце. Однако сейчас разглагольствующему в полутемной, жалкой каморке Лукошко казалось, что он давно, да что там давно — всегда лелеял планы передать собранную им коллекцию в общественные руки, в руки государства, в руки народа. Потому что планы эти, если бы они действительно у него имелись, многое бы объясняли и оправдывали в его поведении, в его жизни. А Семен Григорьевич испытывал неистребимую потребность оправдаться и ради этого готов был на все, даже на ложь.
Однако страстная речь его не произвела абсолютно никакого действия на Петра Антоновича.
— Надо Федюше письмо отписать, — спохватился тот, быстро достал из шкафа чернильницу-невыливайку, обмакнул в нее ручку, пальцами снял с пера налипшую грязь и, положив на табурет вырванный из школьной тетради листок, принялся выводить кривые каракули.
— Я пойду, — сказал очнувшийся от своего порыва Семен Григорьевич.
На что Петр Антонович ответил вопросом:
— А как вы думаете, его пропишут? Я думаю, не могут не прописать! Он возьмет меня под опеку. Мы будем вместе жить, тут не тесно.
Отпаренное в бане красно-сизое лицо его выразило страх, он явно искал у Лукошко поддержки. И тот сделал доброе дело, горячо уверил старика:
— Не волнуйтесь, обязательно пропишут. Закон на вашей стороне. А коль возникнут какие-нибудь закавыки, милости прошу ко мне. У меня есть связи, помогу.
В слезящихся глазах Петра Антоновича впервые за все время их встречи мелькнуло живое чувство благодарности. И это внесло в стесненную душу Лукошко необходимое ему успокоение.
Кивнув на прощание вновь уткнувшемуся в свое письмо старику, Лукошко покинул строение № 13, из единственного окошка которого глядел ему вслед березовый веник.
Острая боль в области ключицы объяснилась воспалением какого-то нерва. Семен Григорьевич обратился к врачу и получил бюллетень. Теперь ему не надо было ходить в театр. Образовалась уйма свободного времени. И это было хуже всего.