Вскочил из-за стола, забегал по комнатам, не находя себе места. По дороге зацепил драгоценный комод в стиле Буль, что-то треснуло, но он даже не заметил этого. Несуразность ситуации доводила его до отчаяния. Дорогой ему человек в опасности, а он не может находиться рядом, оказать помощь, да что там помощь — он даже лишен возможности осведомиться о ее здоровье! «Ну как так можно? Как так можно?» — с силой ударяя кулаком в ладонь, твердил он себе на бегу, возбуждаясь все больше и больше. Это было выше его сил. Семен Григорьевич как был — в домашних штопаных-перештопаных брюках и довоенной рубашке апаш с отложным воротником, заменявшей ему пижамную куртку (только шлепанцы скинул, сунул ноги в сандалии) выбежал из квартиры и помчался к дому Ольги Сергеевны. Если бы он был в состоянии взглянуть на свои действия со стороны, то наверняка признал бы себя сумасшедшим. Однако сейчас мысль о странности собственного поведения даже не пришла ему в голову.
Ольга Сергеевна жила в новом доме, воздвигнутом сравнительно недавно на месте старого, так называемого доходного дома дореволюционной постройки. Семен Григорьевич хорошо помнил еще тот старый дом, поскольку ходил в него — давал платные уроки игры на скрипке одному бездарному «вундеркинду». Проще, конечно, было бы, если бы вундеркинд навещал Семена Григорьевича («овес к лошади не ходит»), но дома была коллекция, не дай бог, если юный скрипач что-либо разобьет или поломает.
Новые дома, похожие друг на друга, неузнаваемо изменили улицу. Отыскать прежний дом оказалось нетрудно. Меж двумя магазинчиками (символизировавшими два вида человеческих потребностей насущных: «хлеб» и суетных — «галантерея») — вход в парадное, где жил вундеркинд. А теперь, хотя Лукошко, подкарауливая Ольгу Сергеевну, хорошо изучил и ее дом и ее подъезд, он все-таки на всякий случай взглянул на крупно выведенный номер — не промахнуться бы, уж больно новые здания схожи меж собой.
Хотя лифт работал (мигал красный огонек и из шахты доносилось мучительное скрежетание), в нетерпении пешком взбежал он на нужный этаж. Отыскал двадцать четвертую квартиру, поднял уже руку, чтобы нажать кнопку звонка, но рука задержалась на полдороге… Он позвонит, она откроет. А дальше? Что он скажет? Ему отчетливо представилось: Ольга Сергеевна с грохотом захлопывает у него перед носом дверь и он стоит — оплеванный, униженный, в своей жалкой рубашке апаш…
Неизвестно, сколько времени он простоял бы неподвижно у двери с замершей в воздухе рукой, если бы взгляд его не обнаружил едва заметной щели. Он нажал на дверь, она заскрипела и отворилась. Семен Григорьевич шагнул в темную переднюю. Действовал он, подчиняясь не разуму (разум в эту минуту молчал, словно был отключен), а иной силе, назвать которую он бы не мог.
Стоя у вешалки, Лукошко прислушался. Тихо. Только слышно, как в ванной капает вода из крана. И все нее Семен Григорьевич безошибочно определил: в квартире кто-то есть. Набрав в грудь воздуха, он двинулся вперед и… едва не налетел на Ольгу Сергеевну. Она лежала на полу, прислонившись к стене, в руке была зажата какая-то бумажка. Почему-то он первым делом вынул у нее из рук эту бумажку и поднес к глазам. «Дорогой Валерий Яковлевич, совет ветеранов 48-й армии горячо поздравляет Вас». «Валерий Яковлевич» было вписано от руки — крупным старческим почерком, а остальной текст напечатан на машинке.
Семен Григорьевич склонился над распростертой на линолеуме Ольгой Сергеевной. Она была в глубоком обмороке. Он с трудом оторвал тело от пола. Ногой отворил дверь в комнату, положил Ольгу Сергеевну на тахту. Отыскав телефон, вызвал неотложку. У двери встретил врача, проводил в комнату, а сам прошел на кухню. В раковине лежала грязная посуда. Он пустил горячую воду, принялся мыть тарелки и чашки. Помыв, тщательно, досуха, вытирал полосатым кухонным полотенцем и аккуратно ставил в металлические гнезда сушилки. Ему казалось, что он живет в этой квартире давно, сто лет.
— Муж! Где вы? — послышался голос врачихи. Он вышел в коридор.
— Что у нее?
— Сосудистая недостаточность. Глубокий обморок. Падение артериального давления…
— Чем это вызвано?
— Острое угнетение деятельности сердца.
— Это я понимаю…
Врачиха показала рукой на окно, за которым, занимая полнеба, висело зловещее, тяжелое облако:
— Видите, что творится? Сердечникам худо… Кроме того, причиной обморока могло быть сильное волнение. Скажите, никаких потрясений у нее не было?
Естественно, что врачиха обращалась с этим вопросом к нему, человеку, которого считала мужем больной.
Он уже знал, что потрясение было. Внезапная смерть мужа. Невосполнимая утрата, о которой сегодня, спустя несколько месяцев, так остро напомнило ей письмо ветеранов 48-й армии, адресованное мужу. Ветераны обращались к нему как к живому, он еще оставался живым для них. Но его уже не было. И ее бедное сердце не выдержало.