Но не будешь же все это рассказывать врачихе, которая, завернув манжет белого халата, озабоченно поглядывает на маленькие часики, видно, торопится на следующий вызов.
— Да вроде ничего такого не было… — ответил он и проводил врачиху до двери.
На прощание она сказала:
— Мы ей сделали укол… Она спит. Непосредственной угрозы нет. Главное, оградить больную от всевозможных волнений. Пусть побольше спит. Я выписала успокаивающие средства: бромиды, валерианка, люминал. Пища должна быть бессолевая, легко перевариваемая. Кормить нужно чаще и небольшими порциями.
Закрыв за врачихой дверь, Лукошко вошел в комнату. Ольга Сергеевна тихо спала. Видимо, для облегчения дыхания врачиха расстегнула у нее на груди кофточку. Семен Григорьевич отвел глаза в сторону. Он отыскал на столе рецепты и, стараясь не шуметь, вышел из квартиры. Пошел в аптеку. Дверь запер ключом. Пряча ключ, он снова испытал чувство, будто живет в этом доме сто лет.
С нетерпением Семен Григорьевич ждал и одновременно боялся того момента, когда Ольга Сергеевна откроет глаза и увидит его. Случилось это неожиданно. Он на цыпочках вошел в комнату, держа в одной руке тарелку с манными крекерами (сам он их очень любил и умел готовить, а в другой — пол-литровую банку с клюквенным киселем. Через плечо у него висело кухонное полотенце. Он поднял глаза и встретился с ней взглядом. Он застыл на месте. Кровь отлила от лица, и теперь он был такой же бледный, как и она.
— Вы?! Что вы здесь делаете?
Семен Григорьевич не отвечал. Казалось, все силы его сейчас сосредоточились на том, чтобы удержать в трясущихся руках, не уронить тарелку с манными крекерами и банку с киселем.
Ольга Сергеевна приподняла голову — хотела еще что-то сказать. Но Семен Григорьевич, страшась непоправимых слов, которые могут сейчас прозвучать, быстро-быстро заговорил сам. Это была сбивчивая речь, важная не столько своим смыслом, сколько страстным чувством, с которым была произнесена.
Ольга Сергеевна бессильно откинулась на подушку, закрыла глаза. Было видно, как за тонкими бледными веками двигаются зрачки.
Он испугался, что ей снова стало плохо. Поставив тарелку и банку на стол, торопливо подбежал к тахте, схватил пузырек с лекарством, накапал в заранее приготовленную рюмочку, добавил воды, поднес к ее губам. Не открывая глаз, она прошептала:
— Уйдите.
Он послушно поплелся к двери, опустив голову и понурившись, как побитая собака. Но из квартиры не ушел. Не мог уйти. Ольге Сергеевне нужна была помощь!
Ольга Сергеевна проснулась поздно. Солнце било сквозь тюлевые занавески, но жарко не было.
Прошли обильные дожди. Они вымыли город, и теперь он, по-прежнему чистый и зеленый, легкая под ясным небом. Города, конечно, Ольга Сергеевна, лежа на своей тахте, не могла видеть. Но она порадовалась ярко-голубому небу, обрамленному белой рамой окна, и свежему прохладному утреннему воздуху, вливавшемуся в широко распахнутую фрамугу.
Квартира тщательно убрана, нигде ни пылинки, наволочка и пододеяльник — чистые, накрахмаленные, приятно шуршащие. У изголовья — покрытый белым полотенцем стул, на нем — пузырьки, баночки, тюбики с лекарственными снадобьями. Здесь же стакан с клюквенным, в меру подслащенным морсом.
Во всем была видна заботливая рука Семена Григорьевича, но сам он оставался невидим, как добрый джинн из старой сказки. Она с беспокойством подумала: а где же он спит? В спальню он, конечно, не входит, тахту занимает она, неужели на кухне? Сдвинул стулья и спит. Господи, откуда он взялся, почему он здесь, что ему от нее нужно?
Но, мысленно задав себе эти вопросы, Ольга Сергеевна сама на них и ответила: что бы ни привело его сюда, оказался он здесь как нельзя более кстати и вовремя: не вызови он «неотложку» — быть бы беде. Так получилось, что на склоне лет она осталась одна-одинешенька, некому стакана воды подать.
Ольга Сергеевна тяжело вздохнула. Может быть, поэтому она и не решилась окончательно прогнать его — в тот самый первый день, когда, очнувшись от обморока, встретила его горящий взгляд? Смалодушничала, испугалась больницы, в которую ее, конечно, отправили бы, не будь здесь его. А может быть, все решил этот самый его взгляд и выражение муки мученической на его изможденном, с запавшими щеками и черными глазницами лице — такое впечатление, как будто это он тяжело болен, а не она! Но как бы там ни было, тогда она не прогнала его. А потом прогонять было уже поздно. Он оплел ее своей заботой, своими услугами, большими и малыми, которые тем более были ценны, что делались незаметно, с большим внутренним тактом — она вынуждена была это признать. Среди этих услуг были и интимные, неизбежные, когда мужчине приходится ухаживать за тяжело больной женщиной. Этих услуг от него она, конечно, никогда бы не приняла, если бы не внезапный недуг, лишивший ее сил и воли, погрузивший в состояние полного безразличия ко всему окружающему.