Вернувшись в вагон, я расположилась на свободной боковушке и стала читать. И вдруг опять спиной ощутила чей-то взгляд. Ощущение было настолько сильным, что я никак не могла избавиться от него, но при этом не знала, правда ли кто-то смотрит или так кажется. В девятом классе еще с Пашей я выработала правило: «Если хочешь что-то увидеть, не смотри прямо». Бесполезно оборачиваться и искать смотрящего, ты его просто не найдешь, все будут заняты своими делами. Потом правило усовершенствовалось: «Если хочешь что-то понять, совсем не смотри, доверяй чувствам». И я не оборачивалась, стараясь так, спиной, определить, отчего же кажется, что меня рассматривают. Переворачивала страницы, скользила глазами по тексту, но видела не его, а то, как мои волосы смотрятся сзади, какая у меня юбка и почему так скрещены ноги.
Минут через пятнадцать чувство взгляда прошло, я вернулась на свое место и поняла, что хочу писАть. Свой первый дневник я завела еще в четырнадцать в половиной лет, но как только научилась ему доверять, его украли. Леся, одноклассница, стащила тетрадь и потом доказывала, что не брала. Как я могу писать здесь о том, что волнует, если блондинки могут сделать то же самое.
Я попыталась проанализировать мысленно, что со мной происходит, но стало только хуже. Легкое желание записать впечатления переросло в тяжесть, а потом вдруг выбило почву из-под ног. Я поняла, что не только не знаю, где нахожусь, с кем нахожусь, но тем более не знаю, кто я такая.
Дневник всегда помогал, он расставлял все по полкам, приносил облегчение. Я опустила руки за матрас, чтобы почувствовать его физически. Ощутить опору и получить доказательства, что я хотя бы существую и нахожусь здесь. А в этот момент кто-то прошел.
Машинально подняв глаза, я столкнулась с взглядом Громова. Это была не случайность, он САМ посмотрел на меня. Но, боже, что отражалось у меня на лице? Явно, небезбрежное счастье. Ну, и что… Зато он понял, обычные девочки так не смотрят.
В классе, если ты дочь классного руководителя, не можешь быть обычной. Однажды мама пришла из школы и заявила:
— Я его породила, я его и убью! Хватит уже думать о Паше! Я с ним поговорила.
У меня засосало под ложечкой.
— Я оставила его после уроков, — продолжила она. — И сказала, что заметила, как он на тебя смотрит. И это замечаю не только я, но и другие. Девчонки в подъезде уже написали: «Паша плюс ты равно любовь».
Сказать? Силину? Такое? Но я смотрела на нее спокойно.
— Я попросила его, — продолжила мама, — чтобы он прекратил, а то скоро пойдут слухи. У тебя будет только один друг! Компьютер! Так я Паше и сказала.
Мама в эмоциональном возбуждении не всегда понимала, что несет. Какой компьютер? Какой «один друг»? Но возражать ей в таком состоянии бесполезно, она вряд ли могла услышать аргументы.
— Как тебе повезло, что я такая… — произнесла я молча.
— О, у тебя даже взгляд изменился! — отреагировала она. — Наивность пропала. Даже что-то философское появилось!
Мама гордилась своим поступком, считая, что избавляет меня от наивности.
Я хмыкнула. Но затем стерла неприязнь и вышла. Весь мой вид говорил, что я не возражаю против ее действий. А что было бы, если возражала? Окажи сопротивление, и разговор затянулся бы еще на полчаса. «А ты не влюблена?» «Точно?» «Он же пустота полная»
Громов с симпатичным другом прошел еще раз. При этом девчонки замолкли и напряглись. Они смотрели на второго, на смазливого друга Громова, причем все втроем.
Рэпер шел вальяжной походкой, небрежность в движениях, модный прикид.
А меня не впечатлил! Подчеркнула себе, но тут же выползло мамино: «Точно?». Еще раз подумала. Точно! Не впечатлил. Ну, можно его закадрить. А дальше что? Им можно похвастаться перед другими. Можно сфотографироваться. Пожалуй, все.
Самое интересное, что мама на следующий день выдала:
— Сегодня я поговорила с Лесей! — это ничего хорошего не предвещало. — Я ей сказала, чтобы она вычистила подъезд от надписей, а потом рассказала про Силина.
— Ты своем уме? — я уже не выдержала. — Она ВСЕМ растреплет!
Вчера мама говорила с Пашей, чтобы не было слухов, а сегодня с Лесей, чтобы они как раз были!
— Но это же интересно! — ответила она с энтузиазмом.
— Это идиотизм!
— Зато дело сдвинется с мертвой точки!
— Куда сдвинется?
Моя личная жизнь выставлялась на всеобщее обозрение. Леся через два месяца вернула дневник, конечно, прочитанный от корки до корки и, может, не ей одной. А теперь Силин! Чтобы знали ВСЕ! А маме нравится: «Это интересно!» Это чудовищно!