Долгая пауза, мама что-то выслушивала, а я медленно и верно прощалась с мечтами. Наши фотографии с Сашей не получились. Еще летом сестра случайно открыла крышку камеры и засветила пленку.
— Ты что сделала! — я захлопнула крышку, но было поздно. Все, что было сняло и до, и после сохранилось. Но на кадрах, где должен быть Саша, — НИЧЕГО.
— Только к пяти часам?…Мы хотели к семи в театр… Саша — в солярий? — мама восторженно засмеялась.
Я дернулась…
— У Саши сначала прогревания, потом занятия в компьютерном кружке, — мама сообщила, заглядывая в комнату.
— Понятно.
К семи в театр, к ним к пяти, пока чай попить, пока то… да это… Полчаса! На ВСЕ! Полчаса!
Я мечтала о прогулках, встречах, о кленовых листьях под ногами, но мне давали на все полчаса!
После полдника я отправилась искать туалет.
— Где он находится? — спросила у блондинок.
— Да там… прямо и налево… — ответила Ирка.
Прямо и налево? Докуда прямо и когда налево?
— А ты не покажешь?
— Не-е… лениво…
Я вышла из корпуса:
— Не подскажешь, где туалет? — обратилась к еще одной девчонке, та махнула рукой, показывая направление, но желание сопроводить меня тоже не изъявила. Потом появилась Галя.
— Не знаешь, где туалет? — спросила и ее, на всякий случай приготовившись к презрительному взгляду: «Раз ты не хотела разговаривать со мной в поезде, теперь я не буду разговаривать с тобой!» Но Галя, к удивлению, улыбнулась:
— Знаю.
— А ты меня не проводишь?
— Провожу…
Да??? Я была поражена.
По дороге выяснилось, что Гале не тринадцать, а шестнадцать, учится она тоже в «одаренке», а на олимпиадах выступает по химии. Я всем видом демонстрировала Гале благодарность, но вдруг поняла, что это не нужно. Словно бы не она делала мне одолжение, сопровождая, а я ей. Рядом с блондинками я всегда чувствовала себя чем-то второсортным, блеклым и незаметным. Во мне ничего не изменилось, но рядом с Галей я тут же перешла в разряд красавиц. Причем красавиц, которым доступно ВСЕ!
Впервые попав в Школу одаренных детей, поняла, что я — посредственная, недалекая и ничем не выдающаяся серость. Все вокруг ходили с такими умными лицами, словно беспрестанно думали о решении сложных математических задач.
Моя группа состояла в основном из одних парней, и после первого занятия я убедилась, что не просто дура, а дура ПОЛНАЯ. Задания были так сложны, что моего школьного курса знаний, причем не особо идеального, явно не хватало. Я познакомилась с девочкой, победительницей областной олимпиады по математике, она села со мной за парту и сказала, что курс слишком прост.
— Прост? — возмутилась я про себя. — Я в этом абсолютно ничего не понимаю!
Девочка косила на правый глаз, писала левой рукой и была истинным гением. Когда она вышла к доске и решила задачу за несколько секунд, по ходу разъясняя что-то учителю, мне захотелось слиться с партой, лишь бы меня никто не заметил.
— Ты по какому предмету? — спросила она.
— По русскому, — я старалась доказать себе, что мой конек где-то в другой области.
— А какое место заняла?
— Седьмое, — проговорила задумчиво, понимая, что и в этом полное ничто.
После полдника на пляже устроили представление в честь дня Нептуна. Бегали наряженные русалки, раскрашенный Черт, Нептун. Черт кого-то воровал, потом Нептун его наказывал, топил в море и затем прощал.
Гера сидел на песке впереди меня вместе с Антоном и Громовым, и его голову клинило от желания обернуться. Он знал, что я на него смотрю, отчего старался выглядеть круче. Громко комментировал представление, наигранно хлопал в ладоши, прикалывался с Громовым, поворачивался и смеялся с Антоном, и меня тем самым раздражал! Я даже не могла ответить, что именно в нем было не так, потому что НЕ ТАК в нем было ВСЕ!
Вдруг я почувствовала взгляд в спину. Что это? Ощущение было настолько четким, словно кто-то рассматривал меня пристально и внимательно. Но кто? Гера, Громов, Антон, Никита, да и почти все остальные сидели впереди.
Обернулась, сзади не было никого, кроме Ромы. Посмотрела за него, но там до горизонта простирался только пляж. Рома взглянул на меня спокойно, с искренним желанием оказать любую помощь. Я отразила на лице «нет, ничего» и отвернулась. Но взгляд не ослабевал. Наоборот, будто стал еще сильнее.
Если бы я прямо спросила у Ромы: «Ром? Почему ты так смотришь?» Он бы ответил: «Я не смотрю», — искренне удивившись моему вопросу. И, наверное, так оно и было, он не смотрел. Но тогда что я чувствовала? Паранойя?