Я села у воды в надежде, что тоска пройдет. Не тут-то было, она только увеличилась! Да еще так, что, казалось, все замечали, как мне плохо.
Из-за чего мне плохо?
Стала мысленно звать Геру. Приди, пожалуйста, приди!
Я понимала, что никто другой ко мне подойти не сможет. Из-за Геры для других парней я превратилась в трансформатор с табличкой «Не подходи! Убьет!» Я почувствовала, что нуждаюсь в Гере, но это испугало: если нуждаюсь, значит, снова беззащитна, значит, снова влюбляюсь, и, значит, мне скоро снова будет больно. А я не хочу боли! Саша принес ее столько!
Саша. Захотелось защититься хотя бы им, попытаться вызвать в памяти его образ, но… не получилось.
Саша?
Я написала на песке «Lost Paradise», но и тут ничего не отозвалось.
Ты прошел? Я избавилась? Все кончено?
Саша… На следующее утро после встречи с ним, я сидела с мамой в актовом зале ШОДа и ждала начала собрания.
— Ты мне своего Громова покажешь? — мама хотела знать в лицо всех парней, которых я только упоминала.
— Покажу. Пока что-то не видно…
— А сосед есть?
— Я его не особо запомнила, но вроде тоже нет, — оглянулась удостовериться и заметила Громова в дверях.
Он был с каким-то другом, прошел в зал и… сел прямо передо мной на первый ряд.
— Громов светленький, — шепнула я на ухо маме, через некоторое время она наклонилась ко мне:
— Он симпатичный.
Я взглянула на нее гневно. ШОД — это не то место, где можно обсуждать мальчиков! Мама сделала вид, что не заметила, снова ко мне наклонилась и шепнула:
— А второй совершенно некрасивый.
Мне понравилось, что мама оценила Громова. В зеленой стильной толстовке, с наушниками от плеера, он крутился на месте и болтал с другом.
Я уставилась на Громова, почему-то стало наплевать, замечает он это или нет. Вернее, мне хотелось, чтобы он заметил. Но Громов, когда оборачивался, всегда искал кого-то сзади и на меня внимание не обращал.
Собрание не начиналось, третий раз ставили «Позови меня с собой!»
— О! Пугачеву раскручивают! — комментировал Громов, и я снова и снова слушала:
…Где разбитые мечты обретают снова силу высоты.
А потом песня звучала и на рынке, куда ходили с мамой после занятий, и на остановках, и вообще, куда бы я ни пошла.
Вечером Саша почти не разговаривал со мной, на все мои редкие вопросы о программах отвечал холодно и официально. Ни разу не улыбнулся. В итоге я перестала спрашивать и впала в бездумье.
— Что скажешь? — Саша иногда прерывал молчание.
— Что спросишь? — отвечала ему без эмоций.
— Это тебе же надо заниматься, не мне! — зло подчеркивал, а я не реагировала.
Это последняя сессия, больше не было поводов приезжать к нему город. Вплоть до следующего года.
Мы уезжали с мамой, из киоска на улице снова пела Пугачева: «Позови меня с собой… Я отправлюсь за тобой… Я приду туда, где ты… Обретают снова силу высоты…» Почему-то казалось, что песня обо мне… причем из каждого динамика в каждой точке города… поется о МОИХ чувствах.
Почти каждый день я ездила к нему в холодном автобусе, бездумно рассматривала стекла, покрытые инеем. Это составляло смысл всего дня. Саша злился. Злился и молчал. Пошел меня провожать, я попросила открыть дверь подъезда, он пнул ее ногой, демонстрируя, что ради меня руки использовать не собирается. А я не обиделась.
Я шла по улице рядом с ним, он держал дистанцию, подчеркивая, что я ему безразлична, а я при этом думала, что мы впервые идем по улице одни, и хорошо бы, дорога не кончалась. Потом натыкалась глазами на оттаявший канализационный люк, он означал ровно половину пути.
И почему из всего дня у меня только три минуты настоящей жизни?
На остановке меня встречала Ленка со своим парнем, после чего мы ехали домой, гуляли, сидели в подъезде, пили чай.
— Дёся тебя ждал, — почему-то говорила Ленка. — Он постоянно спрашивал, когда ты приедешь.
Но ничего такого в Дёсе я не замечала. При встрече он сказал «Привет!», отошел в сторону и после только подкалывал меня и пошло шутил.
— Сколько часов в день ты гуляешь? — спрашивал он.
Мне было стыдно признаться, что я не гуляю, а сижу дома и делаю уроки.
— Часа три… — соврала.
— Часа три?! — Дёся хохотал. — Я гуляю ЦЕЛЫЙ день!
Еще он говорил, что я странно держу чашку, и смеялся. Еще, что странно хожу, и всегда приговаривал:
— Одаренный ребенок!
Если я возмущалась, он хохотал еще больше:
— Ты прикольная, когда злишься!