— Ты что, на меня обиделся? — правда, мой голос прозвучал как наезд.
— С чего ты взяла? — Гера ответил не лучше.
С чего я взяла?
Я возмутилась! Резко развернулась и ушла.
С чего взяла? Да больно ты мне нужен! Я сделала попытку? Сделала! Подошла? Подошла! Остальное — твои проблемы!
Гера игнорировал меня и в обед, и после тихого часа, и на рынке, и снова на море. Ходил крутым, громко смеялся и тем самым раздражал меня очень сильно. Но ближе к вечеру я случайно заметила его на заливе. Сидела с Галей на качелях у корпуса, отвела взгляд и увидела Геру. Он стоял один к нам спиной, положив руки на поручни, смотрел на море. Уверенности, крутости, как днем, уже не было, наоборот, появилось сомнение и что-то еще. Он не мог найти ответа.
Он похож на меня… Вдруг почувствовала расположение, вспомнив, что в сомнениях, в смешанных чувствах я стремилась к морю.
Объявили общий сбор в холле, отряд должен выступать сегодня на летней сцене, петь песню. Гера отделился от всех и сел на маленький стул.
— Петь будем сразу после планерки, — объяснял Владимир Николаевич. — Под мелодию «Что такое осень?» Записываем слова: «Что такое „Солнечный“ сегодня — это утром ранняя зарядка».
Владимир Николаевич диктовал нам куплеты, отражающие нашу лагерную жизнь:
— Что такое «Солнечный» сегодня — это вновь занятия за партой, это дискотека вместе в Джорджем и Романом, строем часто ходим на базары.
Я посмотрела на Геру, его упоминали в отрядной песне — это же здорово! Но Гере безразлично, он смотрел себе под ноги, ссутулился, ему было плохо.
— Что такое «Солнечный» сегодня, — продолжал Владимир Николаевич. — Это море теплое донельзя, это тихий час, в который нам не спится, и любви прекрасные мгновенья.
Я поняла, что речь о нас. Все поняли. Весь отряд. Но Гере стало еще хуже. Казалось, он уже не видел, не слышал, не ощущал и даже не понимал, как выглядит. Сидел, держал руки между коленями, низко опустив голову. Крайнее смятение
— Все же видят, что тебе плохо! — мысленно спрашивала его. — Почему ты не можешь НАСТОЛЬКО не скрывать свои чувства!
За день, наверное, каждая в отряде спросила у меня: «Почему вы поссорились?» Я отвечала им, что пыталась мириться, но он ни в какую. Они взяли с меня обещание, что я попробую еще раз, я сказала: «После планерки». Глядя на Геру, я понимала, это необходимо!
Слова мы записали, сразу отправились к сцене, я притормозила у выхода и, когда Гера, не замечая этого, приблизился, легонько оттолкнула его назад:
— Стой! Нам надо поговорить!
Гера улыбнулся и просиял. Никогда ранее я не видела столь истинного счастья, освобождения и радости. Гера ничего не ответил, взял меня за руку и повел к сцене. Я была в шоке, улыбалась. Перед нами расступались, переглядывались меж собой:
— И любви прекрасные мгновения! — Олег, глядя на нас, сказал Машке, та сверкала зубами и в умилении складывала руки.
На сцене отряд пел песню, Гера держал меня за руку, я считывала с листка слова.
Наверное, это и есть пик настоящего счастья? Но если это пик… то дальше… под откос?
Становилось страшно.
— Может, сказать тете Тоне, что ты влюблена в Сашу? — спросила мама.
— НИ ЗА ЧТО! Значит, так! Мы приедем только на одну ночь. Заберем принтер и утром уедем. Мне надоело его игнорирование: я прихожу, он выделывался, времени не остается — выбегает.
На самом деле я рисовала, что именно эту ночь мы проведем вместе. Скажем, что будем выходить в Интернет. И всю ночь в темноте при свете монитора!!! Наедине!
Мы приехали в десять. Но тетя Тоня почти с порога объявила, что Саша уходит в одиннадцать на дискотеку и до пяти утра. Я почувствовала, как будет сложно пережить следующий час. Улыбаться, изображать, что все хорошо.
Принтер, который Сашины родители по маминой просьбе купили для меня, стоял на столе. Дядя Саша начал объяснять про картриджи, драйвера, сопла… Я держала улыбку, вникала и старалась не замечать, как Саша в это время собирается.
Ему подарили какой-то прибамбас, он зацепил его за пояс, что-то нажимал, читал сообщения, улыбался. Мое нахождение в комнате теперь даже не игнорировалось, ТЕРПЕЛОСЬ: «Ну, побудет она здесь какое-то время, это же ненадолго!»
Все, что я пыталась делать, это отсрочить осмысление происходящего, сохранить лицо. Но Саша и так все понимал и всем видом демонстрировал, что он крутой мальчик, ходит на «ночные», а мое время — это время «отстоя».
— Может, ты не пойдешь? — спросила его тетя Тоня как-то безвольно. — Ну, или хотя бы пейджер оставь.
Он посмотрел на нее с иронией, его ничто не заставило бы здесь остаться.