- Вика! Что с тобой случилось? - испугавшись спросила она, втягивая меня внутрь.
- Мамочка, - слезы полились с новой силой, стоило обнаружить себя в ее объятиях.
05.10
Возвращение домой из школы в четверг превратилось в череду ожиданий одного или другого. Мама сильно всполошилась, узнав про собаку. Не дожидаясь пока сама справлюсь, тянула с меня одежду, чтобы побыстрее убедиться, что она меня нигде не укусила до крови. Мою историю полностью подтверждала потрепанная, прокушенная в нескольких местах штанина толстых джинсов, но кожа под ними осталась совершенно целой. На животе у меня начала проступать целая полоса синяка, от удара об бетонную площадку, до которой я допрыгнула чудом и карабкалась потом. Сильнее всего пострадали ободранные руки, особенно левая. Мама позволила мне наскоро умыться, сама приготовила одежду переодеться и потащила в травмпункт. Я сопротивлялась, говорила дома обработаем, но иногда мама принимала решения, не подлежащие изменению. Главная печаль в травмпункте вовсе не в слишком строгих врачах и медсестрах, гораздо больше огорчает не двигающаяся ровным счетом никуда очередь. Нам еще повезло, перед нами оказалось всего четыре человека, вскоре оказалось, что один из них сломал ногу, несчастного пациента прямо перед нами начали таскать по кабинетам и даже этажам. Прошел час, потом два.
Сначала я тряслась от догорающего в крови адреналина, потом боролась с внезапно напавшей сонливостью, бывает от стресса. В коридоре перед кабинетом травматолога можно пережить целую маленькую жизнь, ведь тебе больно, физические мучения обостряют внутренние процессы. Сначала я просто пыталась больше не плакать, слезы прямо подступали к глазам. Успокоиться уговорами не сильно получалось, я знала с детства другой способ, попросила у мамы воды. Она купила в автомате микроскопическую бутылочку ровно на стакан, подала сначала так, посмотрела на мои жалкие попытки открутить крышку поврежденными руками, поморщившись отняла и свинтила ее сама. Я прихлебывала маленькими глоточками, сбивая организм с плаксивого настроения, проглатывая комок в горле вместе с водой.
Добравшись до усталого старого мужчины в белом халате, я говорить с ним не стала, уступая маме. Врачу не слишком нравилось, он упорно обращался и расспрашивал меня. Наверное, есть какой-то смысл в расспросах именно больного, позволяет врачу проверить состояние, не специально же они издеваются над и без того измученным человеком, когда рядом есть безотказных источник сведений. Узнав про собаку, медики засуетились. Я солгала, сказав, что собака только вцепилась в штаны, штанину новых, более широких джинсов задрали и начали изучать мою ногу в подробностях, не отыскивая повреждений. Бешенство и столбняк вещи неприятные и смертельные. Только я сомневалась, что такие твари, что напала на меня, переносили заразу, по-крайней мере известную современной медицине. Рассказывая про собаку, я врала, это была совсем не собака, но правдой мне делиться нельзя.
Дело обошлось ладонями, залитыми жгучим и резко пахнущим раствором лекарства, и довольно слабенькой повязкой на левой руке. Такое мы вполне могли сделать дома, о чем я изначально говорила.
Я думала, что не засну, приготовившись ждать в спальне до утра, но сначала мне пришлось пережить ужин. Мама запихивала в меня еду, словно мне снова три года, холодно отвергая мои вялые протесты. В спальню я вернулась настолько уставшая, что отрубилась немедленно. В пятницу в школу не пошла.
После первого урока мне начал написывать Паша. Я терпеть ненавижу голосовые, но с поврежденными руками сильно неудобно набирать текст, пришлось объяснять на словах, стараясь делать сообщения не дольше минуты. Пашка прибежал через три часа, забив на последнюю пару уроков, долго сидел рядом со мной, свернувшейся в кресле. Устроился прямо на полу, осторожно трогая мою руку. Любезно притащил целый список домашнего задания, говорил, что в школу и из школы мы будет ходить вместе от и до самого моего дома. Я не стала сопротивляться, хотя чувствовала несправедливость предложенного варианта. Вдвоем не так страшно. Еще меня грела сомнительная мысль, что в присутствии друга меня никто не тронет. Несчастья не нуждаются в отсутствии свидетелей, хотя моим, пожалуй, больше нравилось оставаться со мной один на один.