Мне не удавалось нормально поспать, есть совсем не хотелось. Я ходила с Пашей в школу и со школы, как под конвоем, иногда не обмениваясь с ним и парой слов. Мама замечала, что со мной неладно, донимала заботами, передвигалась за мной по квартире тенью, предлагая принести чаю, сготовить покушать и много чего еще. Она не догадывалась, что со мной происходит. И вдруг, в один из вечеров подсела ко мне, начала рассказывать о первой школьной несчастной любви. Говорила, как страдала, целых полгода словно не жила, но постепенно начала выходить из этого состояния, сама себя чуть не за волосы вытягивала, постепенно все образовалось. Она вызывала меня на разговор, но при одной мысли открыть ей мой обстоятельства, и как я их воспринимала, из горла рвался смех и к глазам подкатывали слезы. Я не остановлюсь, очнусь в психушке. Хотела бы я любви, пусть несчастной, чтобы она стала моей единственной проблемой, туго набила мою голову и грудь ватой, не давая пространства ничему другому, той муторной, непроявленной жути, в которой я то тонула, то выныривала.
В среду я совсем не удивилась, когда посредине урока в класс заглянула моя крестная, только сердце окончательно оборвалось. Крестная вежливо отпросила меня с уроков, учительница нахмурилась, но она обладала какой-никакой властью исключительно над нами, несчастными обучающимися, и была вынуждена меня отпустить. Крестная терпеливо дождалась, пока я соберусь.
- Напиши, - шепнул Паша, придерживая меня за лямку рюкзака, чтобы убедиться, что услышала.
Я рассеянно ему кивнула, случайно скользнула взглядом в сторону соседней парты и наткнулась на неожиданно взволнованное лицо Саши, он тоже начал обо мне переживать. Удивительно, как меняются у некоторых людей приоритеты. Прямо за дверями кабинета, крестная крепко взяла меня за руку, чего не делала примерно с десяти. Я слышала знакомый аромат ее любимых духов, прежде он всегда меня успокаивал, но сегодня волшебство не действовало. Она усадила меня в автомобиль, нагло припаркованный на заднем дворе, устроилась на сиденье сама, повернулась ко мне всем корпусом.
- Ты только сильно не переживай, Ростик попал под машину, он в больнице, ваша мама просила меня позаботиться о тебе и Петьке, - она говорила неторопливо и обстоятельно, сделав акцент на второй части фразы и поспешила уверить. – Я уверена, с ним все будет в порядке, пока вообще ничего не ясно, врачи еще не выходили.
- Ему операцию делают? – ужаснулась я, возводя в квадратную степень представленный до этого масштаб бедствия. – Мы к нему едем?
- Нет, милая, там твои родители и, по сути, делать нечего, они просто ждут и нам надо подождать, но только дома, - убеждала меня крестная, крепче необходимого стискивая руль, суставы на пальцах побелели от напряжения, и тронула машину с места.
- Мы должны поехать, только Петьку захватим, - бормотала себе под нос я, чувствуя себя, как при высокой температуре, прыгающие мысли казались воспаленными.
- Милая, - повторила крестная, машина медленно катила по полупустому городу, приближая нас к дому. – Твоей маме очень тяжело, ее не нужно еще дополнительно нагружать, потерпи. Ты нужна ей дома, как там, мы все равно первыми узнаем.
Я одновременно понимала и не понимала, о чем она говорит. Маме там плохо, она трясется в холодном и блеклом больничном коридоре, где даже присесть негде, напряженно думая о Ростике. Она не может уделить никакую часть себя мне или Петьке. Но ведь ей плохо. Разве мы не может сплотиться, объединиться, попробовать выстоять вместе? Мы – семья. Только Петька спокойно несколько часов не высидит, энергия из него бьет ключом. А я стану плакать, прекрасно себя знаю. Получается, маме придется заботиться о нас вместо того, чтобы собирать силы для себя. Оглушенная новостями, я запуталась в нескончаемом лабиринте противоположностей и покорно зашла в квартиру. Петька уже был здесь, сидел на кухне, распечатал шоколадку, но не тронул, склонился над ней, нахохлившись, как задиристый воробей. Я, мы, все мои родные, не привыкли, что у нас случается плохое. Мелкие неприятности никто не замечал, родители разруливал их играючи. Ростик в больнице после аварии, настоящий удар, который мы не приучены держать.