— Дурак, — хмыкнул я. — И вы дуры, — просветил я подвывающих баб, к которым после слов “Пуща” присоединились товарки. — Полтыщи человек живут, сотни две с полтиной лет. И всё помирают — не помрут никак. А вот с вами сразу всё, научатся. Пуща — рядом, но живут у меня людишки, не жалуются. И вообще, ты откуда, щучий сын говорливый, узнал, что я Стрижич?
— Не гневитесь, господин Стрижич! Индрик-зверь у вас, а никто, кроме Стрижичей, ими и не владел.
Хм, вот не знал, мысленно хмыкнул я. Нет, взгляды на Индрика видел, да и слова стриведовы, что Индрик ценнее всего, что есть в Логе. Да и нечастые конные в Ростоке были на каких-то недоразумениях, с горбом. Морда сальная, то есть сомовья, жопа колоссальная, как есть. Но мало ли, может, мода на усы вислые и жопы увесистые. Да и учитывая количество родов и биоразработок — неудивительно. Но вообще, надо со зверюгой разобраться, посмотрел я на зверюгу. Зверюга на меня, башку акулью повернув, повзирала скептично, но отмыслеэмоционоровала “хозяин хороший?” причём именно с вопросительным посылом.
“Хороший, хороший, не будет тебя научно-исследовательски вивесексировать”, отмыслеэмоционировал зверюге я.
— Так, выстроились и потопали со мной! — решил я разброд и шатание будущих пейзан прекращать. — Тому, дурни и дуры, радуйтесь, что семьи ваши все вместе. А то баек наслушавшись, на мой гнев праведный нарываетесь. А меня в Пуще… боятся, да.
Чуть не заржал, да и замолчать успел. А то реально: “каждый песец знает”. Уважаемый со всех сторон в Голодной Пуще Стрижич человек, фыркнул я.
Ну а паникёры эти… ну разве что затыкаются иглами волосяными насмерть. Только хрен выйдет, а всякие суициды и прочие “гормона прекрасные порывы” местная физиология не подразумевает. И вон, пошли, как миленькие. А вот начал бы я убеждать и уговаривать… Да бабы бы до сих пор рыдали бы, и вообще, дисциплины попрание и барственных прав моих.
Догнал пейзанское пополнение до Сени, сдал служкам. Бегун немного отдохнул, так что сгрузил я девиц на него.
— Стригор Стрижич, вы же брата вашего уважаемого, Стризара Стрижича навестить хотели, — тихонько пискнула Люба.
— И костянику купить, не во гнев вам будет сказано, Стригор Стрижич, — добавила Ола, покраснев и испуганно поджав ушки.
— Знаю, но не с собой же этих плакс таскать было, — хмыкнул я. — Наблюдательные и памятливые какие, — с улыбкой уставился на девиц, которые, не зная, как реагировать, очень забавно копошились.
И поехали мы за документооборотным биоартефактом. Последний был в разы меньше, чем у писца — там “Имперские бирки и ярлыки творятся, господин”, пояснил мне служка. А мне коробочек выдали, сантиметров двадцать на тридцать, аж “пять документов породить может, словеса представить надо, на него длань положив, да силу чародейскую в конце приложить — вот и будет документ”.
Денег, правда, содрали, паразиты, две с лишним сотни гривен. Мироеды и вообще несимпатичные люди, думал я, двигая к гимназии. И за Любой искоса наблюдая.
Вообще — занимательное было зрелище. То окрест посмотрит, нахмурится. Но на меня взгляд бросит, на Олу, да и на листы книжные — улыбнётся. А если, если подумать, учитывая все реалии Беловодья, то девка если не на “вершину жизни” забралась, то уж точно и не на дно. К “вершине”, для неродовитой, всё же поближе выходит.
Гимназия, как понятно, располагалась в “чистом городе”, но нам надо было не к ней — довольно комично-пузатому двухэтажному и широкому зданию белого коралла, а к “пансиону”, вход в который Люба указала. Стояли там два типа, со стрекалами, но без доспеха — педели или ещё какие служки. Ну и “со всем почтением” уведомили благородного меня, что в пансион “не можно”.
— Знаю я, — хмыкнул я. — Мне Стризара Стрижича видеть потребно, родня он мне. И, — подкинул я крошечную пластинку аж в десять копеек.
— Сей момент сообщу. Как доложить, господин?
— Стригор, род, чай, не забудешь, — выдал я, после чего, как ветром, сдуло служку.
Вернулся он через минуту, с мордой столь скорбной, что я решил денюжку всё же втюхать, чем-нибудь нагрузив болезного.
— Обучаемый Стризар Стрижич вне пансиона обретается, господин Стрижич.
— И где — не ведаете, — хмыкнул я.
— Не ведаем, господин Стрижич.
— Ладно, тогда так. Конюшня в пансионе имеется? — уточнил я Любины слова.
— Как есть, имеется.
— Тогда скакуна возьму, да послание напишу, коль не явится к моему возвращению. Передадите? — на что служки наперебой закивали. — Вот и ладно, — подытожил я.
Гуляет, с-с-студент, хмыкнул я. Ну да пусть гуляет, пока в лапы мои эксплуататорские не попал.
И направился я, чтобы дела родственные завершить, к барышнику звериному. Причём знакомой морде, которую я принудил бегунов поменять. Морда знакомая при виде меня стала столь приветлива, что поставь рядом не то что молоко, воду — и то бы скисла, невзирая на невозможность этого. Ну, приятно, когда тебя знают, порадовался я.