И отжарил я девчонок во все дыхательные и пихательные. Всякие места интересные у них оказались, как и указывало расположение нервных волокон, более чем чувствительные. Им приятно, ну и мне дополнительное разнообразие.
Правда, групенсексу их учить и учить, но это скорее приятно, чем нет, отметил я, передыхая после занятия, наконец-то, не осеменением, а сексом.
И ударился я в ударное чтение. За две с лишним недели перделки свежекупленные в покоях ожили-развились, служанки занимались уже за столом, но я даже выросшую баню не посещал — не до того было.
Появлялась большая стая воронов, шла к Стрибожью, но тут я только “сократил потери поголовья скота”, причём рогатого — пастухи в биодоспехах со стрекалами и сами бы справились, пусть не так быстро, но без риска для себя.
И возникла… да чёрт его знает. В общем, я возможность допускал, но сам факт меня несколько озадачил. Люба икринку носила, от меня притом, вот как ни удивителен такой биологический выверт. Не маг рос, и тут… да блин, не меньше половины детей во всех деревеньках за последние годы — от меня, если по совести. И если этого карапуза “выделять”, то и остальных надо. А ровесники его и те, что чуть постарше и помладше?
Ну, в общем, выходит картина, в которой будет этот спиногрыз слугой в поместье. Причём не потому, что от меня, а потому что от служанки.
И проявлять всякий непотизм к спиногрызу — этически неприемлемо. Либо проявлять его ко всем отпрыскам, но тогда Логу пиздец. Либо ни к кому вообще. Благо механизмы родительские даже биологически порезаны, а через год, если дитёнок будет не с матерью постоянно жить, она его… ну, не забудет, конечно. Но относиться потихоньку начнёт как к дальнему родственнику на старушке-Земле: приятный человек, к которому расположен, которому можно помочь. Но не более.
Так что на факт “отцовства” я просто забил. Не без внутренних пертурбаций, но внутренний голос мне ехидно напомнил, что через полторы недели у меня этих отпрысков с десяток зачато будет, а то и более. Не считая прочей орды.
И вызвал Недума, на тему “а как в нашем Логе дела-то обстоят”, а то прямо скажем, с этими книжками дошёл до того, что девчонкам, кроме первого раза, самим на мне скакать приходилось. Не отвлекался ни на что.
— Благолепие у нас, Стригор Стрижич, трудами твоими неустанными, — завёл шарманку дед.
— Это я да, в поте лица, — “читаю”, дополнил я недоговоренное. — И не только лица, — припомнил я предстоящий визит в Топляки. — Ты не славословь, а по делу говори.
А по делу и вправду выходило неплохо. Домики подрастали, часть из них уже начали заселять — дорастут до “взрослого” размера они ещё через седмицу, ну а “раскормить” их можно и больше, но жить уже можно. И, соответственно, ограды “старого места” и “нового” соединены, что и неплохо.
Пшеница принялась, то есть будет у нас теперь хлеб не только ржаной, как и специи, меж домами засеянные (ну это я по укропу уважаемому в питании определил, даже несмотря на пребывание “не в мире сем”). Яблони новые сдохли нахрен — пущанские жужелицы и прочие плодожорки ростки нахрен сожрали. И, видимо, будучи справедливым человеком, Недум настоятельно интересовался, а, собственно, кого и сколько пороть барин за погубу и потраву велит? Справедливость старика заключалась в том, что ежели его престарелая жопа время от времени отведывает стрекала, то надо бы и прочим приобщиться.
— Нехер людишек не по делу пороть, — обломал я недумское стремление к справедливости. — Не прижились — да и леший с ним, я в том, что прочее приживётся, уверен не был.
— Как велите, Стригор Стрижич, — тяжко вздохнул отсправедливленный в одну физиономию Недум.
А вот коровы новые весьма бодро жиреют, плодятся, и их активно приходится забивать, чтобы не сожрали окрестные луга.
— Мяса от пуза, Стригор Стрижич, балуете вы нас, людишек своих.
— Ну и хорошо, что от пуза, — прикинул я. — Конечно, хорошо бы сохранять его, да только хрен я тварь консервную куплю, — вздохнул уже я.
— Простите дурня, не понял вас, — свёл очи на носу Недум.
— Да в мануфактурах есть тварь специальная, мясо в кожу заворачивающая, да хранится там мясо год, не менее, и не портится. Но не продадут, жадины, — вздохнул я.
— Вот диво-то полезное, — покачал головой Недум. — И речёте праведно и мудро: жадины как есть, — веско покивал он.
— Ладно, а людишки новые как? — перестал печалиться я.
И выходило, что хорсовские вполне прижились, что и неудивительно: для них ничего не поменялось. А вот пролетариат до забастовок не дорос. Но “своевольничают и супротивствуют”, за что стрекалом регулярно огребают. Но в целом — пейзанят, а некоторые и радуются: мол, столько пропитания ни в жисть не видели.