- Первый раз вижу!
И шагая прочь, уводя за собой толпу будто тот Моисей, он убрался вон. И даже громиле он перестал быть интересен. Оставшись наедине с собой и единственным своим глазом, Очаков снова огляделся и завидев клозет, кинулся опорожнять рот от подступившей рвоты. А заключённые, которым пока позволялось шастать из камеры в камеру, собрались в другом конце блока и обступив кругом бородатого глиста, вопили что есть силы и наблюдали за игрой. Анатолий Даллас раздавал карты и был заместо крупье. Уж чему-то да научился он за время проведённое ночами на пролёт в Карточном Домике и сидя в тюрьме за двойное убийство, что не совершал вовсе, обзавёлся кличкой "картёжник". А маменьким сынком стал с утра брошенный словно щенок, одноглазый умник, что пошматовал собственную бабку прямо в больнице. Потому шаря по стене и считая сломанные ребра, бывший сотрудник тайной организации НКВД, даже не подозревал ещё, что в другом конце разбрасываясь дамами, сидит никто иной, как перевозчик нечисти. Учёный паранормальных явлений узнает об этом чуть позже и будет сидеть тише мыши, мотая свой пожизненный срок. А Даллас продолжает дивить всех умением показывать фокусы и незаметно убирая козыря в конец колоды, дурить простодушных зеков.
***
Холодный пол казалось помогал залечить отеки и гематомы, что теперь покрывали тело Очакова с ног до головы. Единственный здоровый глаз и тот украшал фингал. Такая судьба настигает тех, кто долго не признаётся в содеянном. Потому он спустя двое суток в карцере, все же сказал, что бабку убил и глаз выколол сам себе, потому что больной на голову с рождения. И ему поверили, да избили. А про тайный Отдел Паранормальных и Магических Исследований и тайную лабораторию под землёй - ни слова. Если когда-нибудь ему удастся выбраться отсюда, что конечно вряд ли. И все же, вдруг! Он бы хотел вернутся за своими вещами и приборами, да забрать их оттуда. Если конечно фашисты не разнесут это место, найдя его без особых усилий. Но верить в лучшее, никто запретить не может даже в тюрьме. Потому обводя зрачком трещину на стене соседа, он сидел поджав ноги, до тех пор пока громила не вернулся обратно в камеру. Тихий час - всем спать. Но Очаков не смыкая единственного глаза, забился в угол и следил, как волоски на теле валуна шевелятся, а уголки его губ расплываются в улыбке. Мёртвая тишина. Все дрыхнут и лишь Очаков пытаясь стать частью бетонной стены, дрожит от страха и смотрит ему прямо в очи. Вдруг белки его глаз наполнились чёрной дымкой, а изо рта потекла мерзкая жидкость. Рука громилы снова схватила того за горло и подняв над лежанкой, громила прошептал:
- Маг уехал, но тебя видишь ли защищает. Как жаль, как жаль.
Грохнувшись на пол бедный учёный смотрел, как над ним возвышаясь тело громилы, вдруг начинает распадаться на мелкие кусочки, будто того исполосовали ножем. Сначала на пол шлёпнулись мозги, затем шея прокрутилась как болтик и отломавшись от позвонка: остатки головы упали прямо ему в руки. Очаков истошно заорал из-за чего проснулось половина заключённых:
- Эй потише, там! А то нас отлупят за нарушение тихого часа.
Но учёный больше не мог терпеть. Довольно! Ему хватило в карцере проявлять своё мужество и молчать словно партизан. Потому визжа тоненьким хрипом, он отбросил ошмётки головы в сторону. Тело громилы рухнуло прямо на него, придавив словно завалы. А Очаков силясь выползти из под него, вдруг заметил, что его более не покрывает кожа. Освежёванный скелет костями опирался в его ребра, а внутренние органы ещё тёпленькими падали прямо в ладони. Очаков орал, а заключённые вскочив с лежанок, начали стучать по решёткам вызывая охрану:
- Але швайган! Але швайган!
Озлобленные ночным дозором блюстители смены в тюряге для самых обезумевших преступников, стучали сапогами по бетонному полу и лупили током всех, кто высунулся из решёток, посмотреть на происходящее. Зэки мигом ложились на койки, как паиньки, а когда тюремная охрана прошагивала мимо, снова вскакивали, силясь разглядеть в полумраке происшествие. Но даже те, кто ютились в камере на против, не могли ничего понять. Что случилось? Снова приступ клаустрофобия или маменькин сынок, не выдержал таки суровой тюремной жизни? А немцы, собравшись вокруг камеры Очакова, отпрянули назад и не скрывая приступы рвоты, обливали ею высунувшиеся головы осуждённых. Переполох поднял всю тюрьму и подмога бежала незамедлительно, вместе с бригадой медиков. Направив свет на камеру, они смотрели как Очаков выпутывается из чьих-то освежёванных кишок и пытаясь не разбрасывать органы, все же размазывает кровь по бетону, будто мочалка. Добравшись до толчка, он снова плюётся желудочным соком и стонет: