– Я понял, – перебил Касимов. – Вы можете отвезти его в магазин? Я уже выхожу. Там вас встретят.
– Кто нас там встретит в три часа ночи? – недоуменно спросил Бабкин.
Касимов расслышал его вопрос и ответил:
– Сегодня дежурит Людмила Марковна.
На Мясницкой, яркой от вывесок, которых Сергей не замечал днем, шумной, гуляющей, летней Мясницкой он заехал прямо на тротуар перед магазином, наплевав на правила, и заглушил двигатель. Людмила Марковна в бигудях уже ждала их снаружи, придерживая дверь. Бабкин скатился мимо нее по лестнице, неся огромный сложносоставной ком: снаружи – сумка, в сумке – телогрейка, внутри телогрейки – кот. Вопреки его уверенности, Яков Соломонович не выбрался из своего плена. «Неужели сдох, сволочь?» – в ужасе подумал Сергей. Но тут кот завозился.
– Где они? – заорал сверху Касимов.
Хлопнула дверца машины, послышался голос Оленьки, почему-то кричащей на таксиста, затем взвизгнули тормоза, кого-то обсигналили, и все они ввалились в подвал один за другим: Касимов, Оленька и Людмила Марковна.
– Дверь закройте! – распорядился Макар.
Он незаметно успел оказаться внизу и дернул молнию. Она немедленно сломалась.
Все обступили грязный телогреечный шар.
– Он что – внутри? – почему-то с ужасом прошептала Оленька. – Яков Соломонович внутри? Он там живой? Я его достану…
– Не надо к нему пока приближаться, – предупредил Сергей. – Он в стрессе, может выкинуть что угодно.
Телогрейка пошевелилась. Илюшин откинул набитые ватой рукава и отошел.
Бабкин вспомнил, как в детстве мать, уходя на работу, оставляла ему «шубу» на плите: сверху – старое пальто, внутри – газета, внутри газеты – кастрюля с гречневой кашей или, если повезет, с картофельным пюре. Кот повозился, затих и снова пришел в движение. Сергея неожиданно пронзила жуткая мысль: а что, если там не Яков Соломонович? Сейчас он выберется наружу, и эти трое, замершие в ожидании, увидят не своего кота, а какого-нибудь бродячего оборванца. Яков Соломонович был слишком стар и болен, он помер раньше, чем его успели поместить в ящик, и Любовь Андреевна заменила его другим котом, не сказав об этом сыщикам…
Касимов присел на корточки и потянул на себя полу телогрейки.
– Яша, – ласково позвал он. – Яшенька…
Щурясь от яркого света, кот выполз наружу.
Оленька и Людмила Марковна приглушенно ахнули.
– Яшенька, лапушка, – дрогнувшим голосом сказал Касимов.
Шерсть на груди у Якова Соломоновича слиплась, уши были прижаты к голове, от него явственно пованивало, и в целом он выглядел так, будто его пожевало и выплюнуло какое-то существо, обыкновенно питающееся котами… Но он, по крайней мере, шел. На полусогнутых ногах Яков Соломонович уковылял под прилавок и там затих. Людмила Марковна метнулась куда-то и вскоре вернулась с миской, из которой пахло сильно и вкусно.
– А вот кому пауча, – заискивающе позвала она, – Яшенька, смотри, лакомство твое любимое…
Минута прошла в тишине. Даже Илюшин с Бабкиным, собиравшиеся уйти, молча стояли и ждали, что произойдет. Наконец Яков Соломонович выполз, растопырился над миской и окунул в нее морду, как медведь в реку, кишащую лососем. Он глухо прерывисто урчал, уши его ходили ходуном, шкура на загривке двигалась рывками.
– Кушает… – благоговейно сказала Людмила Марковна.
– Наворачивает… – прошептал Касимов.
«Во жрёт-то, чисто акула», – уважительно подумал Сергей.
Доев, кот вылизал миску, огляделся и вдруг, задрав тощий грязный хвост, двинулся по направлению к Касимову. Дойдя до Валентина, замершего на полу, Яков Соломонович забрался ему на колени, некоторое время посидел неподвижно, а затем каким-то судорожным движением, словно утка, сующая голову под крыло, нырнул себе под хвост.
– Вылизывается… – тоненько сказала Оля и немедленно зарыдала в Людмилу Марковну.
Они плюхнулись рядом с Касимовым, и пока тот шипел, чтобы они перестали реветь: вы пугаете кота, кому сказано – пустырник и корень пиона, да не тискайте вы его, дайте прийти в себя человеку; пока гладили кота в шесть рук, а Яков Соломонович негромко похрюкивал, щуря единственный глаз; пока Касимов, не выдержав, утыкался в его вонючий загривок, обливая совершенно очумевшего Якова Соломоновича слезами, – за это время Бабкин вышел из магазина, поднялся к машине, взял из салона забытый телефон и вернулся в подвал.
Все трое подняли к нему заплаканные лица. Кот, казалось, облегченно выдохнул.
– Фото надо сделать, – твердо сказал Сергей, присел и сфотографировал Якова Соломоновича четыре раза с разных ракурсов, а потом еще два – на всякий случай.