Повисла пауза. Ни Коростылева, ни директор не ожидали от нее этого шага.
– Шантажистка! – желчно выкрикнул Егор Петрович.
За дверью раздался шум. Он нарастал, уже были различимы отдельные голоса, и в кабинет ввалились женщины. Они говорили все сразу, они шумели и громогласно взывали к справедливости.
– Мы выражаем коллективный протест! – Лидия Васильевна, раскрасневшаяся, взлохмаченная, рубила воздух ребром ладони. – Этот господин, – она ткнула в оторопевшего Выходцева, – систематически, я подчеркиваю, систематически…
– …Да! Систематически!.. – взвинченный контрапункт Риммы Чижовой.
– …Проявлял грубость и неуважение к окружающим!
– Бил жену! – пискнула Зиночка.
– …Систематически!
– Оскорбительно отзывался о наших достижениях…
– …Систематически!
– Мизогиния! Мизогиния! – с нервозностью человека, только что выучившего новое слово и не уверенного в правильности произношения, басила Коляда.
– Если к нашему мнению не прислушаются, мы будем писать коллективную жалобу в отдел культуры муниципалитета! – известила Костецкая. Ноздри ее трепетали, усы гневно пушились. – Мы не позволим, чтобы заслуженный сотрудник стал жертвой происков и инсинуаций!
Наташа, повышенная до заслуженного сотрудника, взглянула на Коростылеву и с мстительным удовлетворением отметила, что слова «коллективная жалоба» заставили ту помрачнеть. Скандал, распространившийся за пределы «Атланта», никому не был выгоден, а из выступления Костецкой становилось ясно, что она не беззащитная креветка в море административных склок, а квалифицированная мурена.
Выходцев из борца за свободу от самодурственного гнета на глазах превращался в проблему.
Егор Петрович еще не успел понять, что расклад изменился не в его пользу.
– Все на одного! – окрысился он, словно его собирались бить.
Наташу посетила кровожадная мысль, что одна-единственная своевременная порка изменила бы характер Выходцева к лучшему.
– Спелись! Я, может, ваш бабский хор и сам больше не желаю слушать! Фальшиво звучите, дамочки! Плохо отрепетировали!
Всё напускное смирение и кротость слетели с него. Егор Петрович забыл о своей роли невинно обиженного и обнажил клыки. При словах «бабский хор» брови Галины Филипповны полезли вверх.
– Прекратите эту свару! – Она тяжело поднялась, оперлась ладонями о стол. Негодующий взгляд ее был обращен к Выходцеву, и тот притих. – Мы разберемся в конфликте. Жаль, что он зашел так далеко и никто не счел нужным сообщить о нем заблаговременно, это позволило бы нам выступить с предупредительными мерами… – Упрек был адресован Наташе. – А теперь, Наталья Леонидовна, вернитесь, пожалуйста, к занятиям.
– А я?! – плачущим голосом воскликнул Егор Петрович.
Галина Филипповна помедлила с ответом, а потом предложила:
– Вы можете присоединиться к группе Чистякова. У них, насколько я помню, урок начинается завтра в три? Верно, Елена Викторовна?
– В три пятнадцать, Галина Филипповна.
У Выходцева отвисла нижняя челюсть.
– Вы меня что же – выгоняете?
– Помилосердствуйте, Егор Петрович! – Директор глянула на него укоризненно. – Вам предлагают новые условия, мы за индивидуальный подход, вы выразили недовольство – мы идем вам навстречу, хотя группа у Чистякова набрана с начала года…
Наташа попятилась и вышла. Дальнейшая битва ее не касалась. Если Выходцеву хватит ума сообразить, что надо отступить, он останется цел. Если нет… У Коростылевой выдернули законную, как она полагала, добычу из-под носа, и вдвоем с Галиной Филипповной они от него оставят только пух и перья. Впрочем, Егора Петровича в любом случае жалко не было.
В непривычном молчании вся группа потянулась за Наташей, как гуси за вожаком. Только на лестнице у Зиночки прорезался голос: она пробормотала, что лифт не помешал бы… или хотя бы поменьше ступенек… Но ее никто не поддержал. Казалось, каждая из них осмысливает случившееся.
Гуськом они просочились в кабинет и расселись по местам.